О наивном реализме первобытных людей

Об истоках и социальной основе стихийно-материалистического отношения к природе первобытных людей

Еще в «Немецкой идеологии» — наиболее раннем из философских произведений К. Маркса и Ф. Энгельса было доказано, что материальное производство является основой существования и развития общества. Излагая свое материалистическое понимание истории, К. Маркс и Ф. Энгельс указывали, что первой предпосылкой всякого человеческого существования, а следовательно и всякой истории, является производство самой материальной жизни. Так как для жизни нужны прежде всего пища, жилище, одежда и прочие материальные блага, то первое дело, которое вынуждены люди выполнять, для того чтобы жить, — это производство средств, необходимых для существования людей, т. е. производство материальной жизни^[1].

Труд составляет не только основное условие существования человеческого общества, но и исключительное достояние его. «Паук, — говорит Маркс, — совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении работника, т. е. идеально»^[2].

Как целеполагающая деятельность^[3], труд является также основой развития мышления, а мышление — не чем иным, как опосредствованной формой отражения действительности.

Видоизменяя и приспособляя предметы природы для удовлетворения своих потребностей, человек, говорит Маркс, не только приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы — руки и ноги, голову и пальцы, но также пользуется механическими, физическими и химическими свойствами тел, для того чтобы заставить их действовать в соответствии со своей целью^[4]. Формы объективного процесса — природа и труд человека^[5] — определяют развитие мышления как логического, ибо законы внешнего мира, как указывал Ленин, суть основы целесообразной деятельности человека^[6]. «Человек в своей практической деятельности имеет перед собой объективный мир, зависит от него, им определяет свою деятельность»^[7]. Труд и жизнь людей были бы невозможны, если бы мышление человека не отражало естественных свойств и отношений внешнего мира, закономерностей природы. Техника потому и служит целям человека, подчеркивает Ленин, что ее характер, состав соответствуют внешним условиям, законам природы^[8].

Познание выступает, следовательно, как общественно-исторический процесс, обусловленный поступательным развитием человеческого общества. Ставя перед познанием определенные, жизненно важные задачи, практика подсказывала людям и конкретные возможности решения этих задач. Проверяя в практике правильность результатов познания, человек отбрасывал нерациональное, сохранял и развивал все практически полезное. В этом диалектическом единстве труда и познания зарождалась и развивалась материальная и духовная культура человеческого общества.

Многочисленные следы познавательной деятельности первобытного человека, объективизированные в его орудиях труда, указывают, что труд порождал стихийно-материалистическое отношение человека к природе. На основе процесса труда первобытный человек должен был прийти к уверенности в том, что предметы природы существуют независимо от сознания людей. Эта его стихийная уверенность в существовании объективной реальности подтверждалась повседневно и ежечасно материальным процессом жизни. Она давала первобытному человеку единственно правильную ориентировку. Это стихийно-материалистическое отношение к природе, возникающее из самой сущности процессов труда, В. И. Ленин называл «наивным реализмом», свойственным всему человечеству^[9].

Так как природа всегда и при всех условиях являлась для человека непосредственным полем его производственной деятельности, а труд был основой существования и развития общества, то мышление человека в своей основе являлось всегда неизменно единым, представляя собой процесс активного, действенного отражения внешнего мира в головах людей. Имея в виду объективную основу единства человеческого мышления, К. Маркс писал: «Так как процесс мышления сам вырастает из естественных отношений, сам является естественным процессом, то действительно постигающее мышление может быть лишь одним и тем же, отличаясь только по степени, в зависимости от зрелости и развития, и в частности развития органа мышления. Все остальное вздор»^[10]. Этим отметаются все попытки идеализма противопоставлять первобытное мышление современному, трактовать первобытное мышление как дологическое, мистическое, чуждое будто бы данным практического опыта.

Человек в ходе общественной практики познает окружающий мир: отражает и запечатлевает в мозгу объективную закономерность мира; отражая в понятиях и суждениях внешний мир, активно воздействует на него, исходя из потребностей общественного производства. Так как теоретическому отношению к внешнему миру всегда предшествует практическое, производство, то человеческое мышление не может не зависеть от развития общественно-исторической трудовой практики людей. Ограниченность познания степенью развития труда, т. е. практического господства человека над природой, преодолевается в ходе развития общественно-трудовой практики людей. Первобытное познание нельзя, следовательно, рассматривать метафизически, вне движения, ибо оно, так же как и наше познание, говоря словами Ленина, не абстрактно, не без движения, а является изначально процессом, непрерывным движением через противоречия и преодоление их^[11].

Развитие труда расширяло господство человека над природой, а вместе с ним расширялся и умственный горизонт человека, ибо труд предполагает активное (преобразующее) отношение человека к природе, а познавательная деятельность, неразрывно связанная с процессом труда, является не только продуктом, но и одним из необходимых условий развития общественного производства.

Естественная потребность осознания объективных свойств и связей вещей, с которыми имел дело человек, наталкивалась на недостаток положительных знаний. Вследствие этого внешне условливаемые связи и отношения окружающего мира получали фантастическое объяснение, реальные представления о внешнем мире дополнялись неизбежно домыслом. Под влиянием чувства сравнительного бессилия человека перед природой реальный мир наделялся сверхъестественными свойствами. Человеческое сознание, ориентированное практикой материалистически, неизбежно раздваивалось.

Этой теме — соотношению рационального и иллюзорного в первобытном мировоззрении — нами посвящены две предыдущие работы^[12]. Поэтому мы не будем ее касаться здесь, в небольшой по объему статье. То, что хотелось бы нам затронуть в данной работе, относится в основном к области материальной культуры и языка, рассматриваемых как памятники познавательной деятельности человека.

Наше исследование начинается с изучения древнейших орудий труда первобытного человека, дошедших до нас от эпохи палеолита^[13]. Палеолитические орудия труда, как памятник ранних стадий развития человеческого общества и сознания общественного человека, представляют в этом отношении большой интерес для данной темы.

* * *

Создание первых орудий труда было связано в познавательном отношении с решением двух жизненно важных для первобытного человека задач: выбора наиболее пригодного для этих целей материала и рациональной формы орудия труда. Ископаемый человек к решению этих задач шел медленно, но упорно, сначала просто используя разные породы камня, а затем преднамеренно раскалывая и скалывая их в попытках придать им целесообразную форму. В шелльское время та и другая задачи ископаемым человеком были решены.

Испробовав разные породы камня, человек наконец познал практически полезные свойства кремня и отдал ему предпочтение перед остальным материалом. Об этом красноречиво свидетельствует повсеместное распространение на земном шаре кремневых орудий. Там, где не имелось в природе кремня, человек остановил свой выбор на сходных с ним по качеству породах.

То, что нам сообщают археологи о практическом использовании в палеолите полезных свойств кремня, доказывает, что выбор человеком материала для орудий труда был сделан вполне рационально. Из всех пород камня кремень является наиболее твердым. Кроме того, он раскалывается в любом направлении, а при расколе дает острый режущий край, который не уступает по остроте излому стекла. Используя один из камней в качестве отбойника, им можно обить второй кремневый валун, придав ему желаемую форму. Если кремневый валун оббит в пирамидальную или призматическую форму, то от обработанного таким образом ядрища (нуклеуса) можно скалывать ударами отбойника различной толщины и формы кремневые пластины. Из этих пластин возможно изготовление многих режущих и колющих орудий. Если удар отбойника заменить сильным нажимом, то можно получить еще более пригодные в техническом отношении пластинки. Приемами отжимной ретуши (легкого надавливания другим предметом по краю пластинки) человек конца палеолита изготовлял из этих пластинок различные орудия труда.

Как свидетельствует развитие палеолитической техники, эти полезные свойства кремня были открыты и освоены человеком не сразу. То, что ему удалось достичь на первых порах, было всего лишь только умение оббивать крупными сколами кремневый валун. На основе двусторонней оббивки и была, как известно, создана человеком первая устойчивая форма орудия труда — шелльское ручное рубило. Грубо оббитое и массивное, достигавшее иногда 2 кг веса, рубило было приспособлено для держания его в руке. «Шелльские рубила, — говорит П. П. Ефименко, — всегда имеют в своем основании, обычно несколько сбоку, так называемую пятку — гладкую площадку, явно предназначенную для того, чтобы при сильном ударе орудие не могло поранить руку»^[14]. Как ударное орудие ручное рубило было, следовательно, вполне рациональным по своей форме. «Для подобного назначения, действительно, трудно было бы более целесообразно использовать кремневый желвак»^[15].

Найденное человеком правильное решение важной для него задачи закрепляется в практике последующих поколений. На это указывает устойчивый характер этой формы орудий, воспроизводившейся без каких-либо существенных изменений на протяжении многих веков. Широкое распространение этой формы орудий — «в Южной Европе, в Африке и на южных окраинах Азии, т. е. всюду, где в настоящее время известны следы палеолита»^[16], — столь же наглядно доказывает, что человек шел к решению данной задачи одним и тем же общественно-историческим путем.

Если бы связь человека с природой не осуществлялась повсюду в одной и той же, специфической для человека форме, т. е. в форме процессов труда, то не могло быть и повсеместного единства функций у его однотипных орудий труда. Наконец, если бы представления человека о полезных свойствах вещей и результатах его действий не были объективно правильными, то не могло быть столь широкого распространения разительно однообразных по форме ручных рубил.

Форма ручных рубил и техника их изготовления, судя по археологическим памятникам, закрепляются на очень продолжительное время. Значит, создание рациональной формы орудия и технических приемов его производства стало повсеместно достоянием последующих поколений и сохранялось ими в трудовом опыте.

Еще Г. Мортилье^[17] отмечал, что шелльские и ашельские ручные рубила, смотря по форме оббивки и способу их захвата рукой, могли служить и топором, и ножом, и ударным и колющим орудием и выполнять ряд других функций, т. е. разносторонне удовлетворять потребности в то время еще крайне примитивного труда.

Неандертальцы уже с успехом охотились на таких крупных животных, как мамонт и пещерный медведь. Это указывает не только на значительный рост общественного производства, но и на усложнение форм труда: чтобы загнать мамонта к обрыву или в трясину и добить животное копьями, требовались не только усилия всего коллектива, но и большой охотничий опыт, определенные знания и навыки. Развитие охоты в ведущую отрасль общественного производства требовало более совершенных орудий для добывания зверя и для обработки продукции охоты.

Создание специализированных для охоты орудий было одной из наиболее важных задач для людей мустьерского времени. Поиски в этом направлении человек начал еще с ашельской эпохи. Опираясь на технические достижения ашельской эпохи и обобщая свой опыт, люди мустьерского времени научились наконец скалывать с кремневого желвака пластины, из которых путем последующей оббивки создали два вида специализированных орудий — остроконечник и скребло.

Выделяя и осмысливая условия отдельных практически полезных результатов: зависимость характера сколов от формы кремневого желвака, направления и силы удара по нему отбойником, — человек мустьерского времени пришел к правильному выводу о необходимости предварительной обработки кремневого желвака для последующего скалывания с него тонких и более правильной формы кремневых пластин. Человеку удалось наконец найти рациональную форму для этой предварительной обработки ядрища — так называемый мустьерский дисковидный нуклеус, с которого возможным оказалось посредством скола получать пластины правильной формы. Из этих пластин человек мустьерского времени создал первое охотничье орудие — остроконечник. Это колюще-режущее орудие было использовано прежде всего в качестве наконечника для копья, наиболее совершенного из охотничьих орудий того времени. С другой стороны, сколотые с нуклеуса кремневые пластины оказались пригодными и для создания из них специализированного орудия для обработки охотничьей продукции — мустьерского скребла.

Орудия мустьерской эпохи — наглядный исторический памятник роста умственных сил первобытного человека. Для получения орудий этого типа требовалось предварительной обработкой кремневого валуна изготовить из него правильной дисковидной формы кремневое ядрище (нуклеус). Чтобы получить с этого ядрища нужной толщины и формы пластины, необходимо было подготовить плоскости ударов у ядрища. Удары следовало при этом наносить методически с определенной сноровкой, ловкостью.

Только на основе активного отражения в сознании человека его трудовой практики человек мог познать условия практически полезных результатов своей трудовой деятельности, а познав — воспроизводить преднамеренно их, чтобы получать орудия желаемой формы.

К мустьерскому времени, по свидетельству археологов, относится и изобретение искусственного добывания огня. Значение этого последнего исчерпывающе раскрыто К. Марксом в его конспекте книги Л. Г. Моргана «Древнее общество». Считая неправильным отнесение Морганом огневого сверла к числу прочих изобретений, Маркс пишет: «Наоборот: все относящиеся к добыванию огня — главное изобретение»^[18].

Говоря о добывании огня как главном изобретении, Маркс тем самым подчеркивает активную роль пытливой изобретательной мысли в развитии материальной культуры, создаваемой человечеством. Раскрывая активную роль сознания в развитии труда и основной производительной силы его — человека, Ф. Энгельс говорит: «Развитие мозга и подчиненных ему чувств, все более и более проясняющегося сознания, способности к абстракции и к умозаключению оказывало обратное воздействие на труд и на язык, давая обоим все новые и новые толчки к дальнейшему развитию»^[19].

Трудовая деятельность человека совершенствовала его организм, а более совершенный организм мог в большей степени, чем раньше, развивать труд. Неандерталец был следующей за синантропом стадией формирования человека. Из неандертальца ко времени позднего палеолита развивается уже современный физический тип человека (Homo sapiens).

Археологи различают три последовательные стадии развития позднего палеолита: ориньякскую, солютрейскую и мадленскую. Прослеживаемый по памятникам этих стадий переход от немногочисленных, недифференцированных к многочисленным, специализированным формам орудий труда является показательным для развития производительных сил позднепалеолитического общества. Это не только показатель развития форм труда, но и показатель развития мышления человека.

Уже в ориньякскую эпоху появляются мелкие кремневые орудия — скребла, резцы, сверла и т. д., свидетельствующие об усложнении труда и о расширении производственной деятельности человека, о росте и обогащении его трудового опыта и о развитии познания вширь и вглубь. Насколько можно судить по орудиям ориньякской эпохи, основное внимание при этом сосредоточивается все же на кремневых наконечниках. Задача совершенствования этих наконечников оставалась по-прежнему наиболее важной. И это понятно: копье было главным оружием охотника, а желание забросить копье дальше, поражать им зверя точнее и сильнее оставалось по-прежнему заветной мечтой человека, вся жизнь которого зависела от успеха в охоте.

В эпоху ориньяка кремневые наконечники приобретают более правильную форму, становятся более тонкими, острыми, сильнее поражающими зверя. Улучшению орудий ориньякского времени способствовало создание новой техники обработки камня.

Исчерпав до конца рациональные возможности мустьерской техники обработки камня, человек начал поиски более совершенных приемов производства каменных орудий. С массивных, дисковидных ядриц мустьерского времени можно было отбивать лишь короткие, толстые пластины. Сколько бы ни старалась в этом направлении труженица-рука, получить ножевидные (т. е. узкие, тонкие, длинные) пластинки было невозможно. А между тем именно такие пластинки и нужны были более всего человеку, чтобы создать из них более совершенные охотничьи орудия. И тут, как всегда, на помощь руке, образно говоря, пришла голова. Следы этого процесса познания человека выступают отчетливо на памятниках ориньякской техники обработки камня: приступая к производству каменных орудий, люди тщательно готовили ядрище, придавали ему правильную пирамидальную форму, ибо только от такой формы ядрища можно было при помощи точных ударов отбойника получить длинные, узкие и тонкие ножевидные пластинки.

Практика производства сколотых орудий привела познание человека к новому практическому выводу—возможности получения более совершенных пластинок с помощью сильного нажима другим предметом на кромку ударной площадки ядрища. Найденное решение технической задачи закрепляется в технической традиции, становясь достоянием последующих поколений. Возникает так называемая отжимная техника обработки камня — высший этап в развитии каменной индустрии палеолита. На основе этой техники люди салютрейского времени вырабатывали наиболее совершенные типы кремневых наконечников с черенком и выемкой, а также листовидные наконечники. С развитием в солютрейскую эпоху так называемой отжимной ретуши (использования приемов отжима для последующей обработки кремневой пластинки) изготовление кремневых орудий достигает наивысшего расцвета.

Узкий, тонкий наконечник наиболее удобен для поражения зверя. Однако эта форма наконечника, рациональная в одном отношении, оказалась малопригодной в другом: тонкие кремневые наконечники легко ломались. Об этом свидетельствуют находки в поломанном виде этих наконечников на стоянках того времени. Поскольку кремень оказался недостаточно пластичным материалом, а рациональная форма этих орудий наиболее целесообразна для производства (охоты), человек, естественно, желал найти менее хрупкий материал. Как свидетельствуют памятники позднего палеолита, именно в этом направлении и шли познавательные поиски и техническое изобретательство человека. Наряду с кремнем в качестве материала для производства орудий охоты применялись рога и кости. Убедившись, что недостаток камня как материала для орудий может быть преодолен использованием рога и кости, человек обратился к новому материалу, используя накопленные ранее технические традиции обработки рога и кости. Еще в ориньякскую эпоху из кости и рога выделывались наконечники копий и дротиков, иглы и др. Существовавшие в ориньякскую и солютрейскую эпохи наряду с кремневым орудием, орудия из рога и кости получают наивысшее развитие в последующую, мадленскую эпоху, когда кость и рог становятся основным материалом для производства орудий, а кремень, как наиболее совершенный режущий материал, используется для обработки рога и кости. На основе новой техники создается наиболее совершенное охотничье оружие — костяной гарпун.

Применение в позднюю пору палеолита копьеметалки (костяного* стержня с выступом на заднем конце, о который упирался при метании конец древка или дротика) доказывает, что человек эмпирически познавал объективные условия наиболее эффективного действия своих орудий, совершенствуя таким путем способы их применения. Изобретая копьеметалку, человек понимал, что дальность полета и сила удара метательного орудия по цели зависят от размаха мечущей орудие руки. Иначе ему незачем было бы удлинять искуственно руку, создавая копьеметалку. Сделав вывод о необходимости удлинения искусственным путем руки, человек положил древко орудия на костяной стержень, плотно прижал конец древка к выступу стержня и, захватив весь снаряд у противоположного конца стержня — копьеметалки, увеличил тем самым почти вдвое размах руки. С помощью копьеметалки облегченное копье, превратившееся в дротик, оказалось возможным значительно дальше забрасывать, поражая на большом расстоянии цель.

Дальнейшее сокращение дротика до размеров стрелы наталкивается снова на техническое противоречие: сокращенный и облегченный до размеров стрелы дротик оказалось невозможным бросать с помощью копьеметалки. Это противоречие разрешается новым техническим изобретением— появлением лука. С луком человек входит в новый каменный век — неолит. Ф. Энгельс, говоря о луке, указывал, что его изобретение «предполагает долго накапливаемый опыт и изощренные умственные силы, следовательно и одновременное знакомство со множеством других изобретений»^[20].

* * *

Так как в основе практической деятельности людей лежат потребности их материальной жизни, а производство материальной жизни всегда и при всех условиях является общественным производством, то человеческое мышление есть изначально-общественный продукт, а развитие мышления есть социально обусловленный процесс. Этого не понимали исследователи домарксовского периода. Они, по словам Ф. Энгельса, совершенно пренебрегали исследованием влияния деятельности человека на его мышление. «Они, — говорит Ф. Энгельс, — знают, с одной стороны, только природу, а с другой — только мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу»^[21].

Поскольку труд является непременным условием существования людей, их чувственные восприятия — ощущения, непосредственно связывающие сознание с внешним миром, — неразрывно связаны с практикой. Так как практика человека связана с изменением предметов природы, чувственное познание носит у человека всегда действенный характер. Объективное содержание этой деятельности толкает сознание человека к соответствующей переработке материала чувственных восприятий, получаемых на основе развития труда: выделению и обобщению, анализу и синтезу.

Пробуя разные породы камня, человек должен был выработать определенные представления об их практически полезных свойствах, ибо только на основе этих представлений он и мог, как мы видели выше, выявить наиболее пригодный материал для орудий. Отвлечение и обобщение, т. е. развитие способности к абстракции и к умозаключению, являлось, следовательно, необходимым условием для создания рациональных форм орудий труда. Замечая и выделяя в сознании практически полезное, человек, как мы видели выше, нацеливался на него с позиций задач материальной жизни, на решение которых мобилизовались его воля, внимание, работа мысли. Подключение абстракции и умозаключения, означавшее переход познания на более высокую ступень, являлось естественной необходимостью.

Палеолитические орудия труда исключали возможность обособленного существования индивидуального человека. В силу своей примитивности они настолько слабо вооружали человека, что, лишь опираясь на коллективный труд, человек мог пройти «подготовительный класс» своей истории. Имея в виду простую кооперацию труда, К. Маркс писал: «…уже самый общественный контакт вызывает соревнование и своеобразное повышение жизненной энергии (animal spirits), увеличивающее индивидуальную дееспособность отдельных лиц»^[22] — и далее: «Подобно тому как сила нападения эскадрона кавалерии или сила сопротивления полка пехоты существенно отличны от суммы тех сил нападения и сопротивления, которые способны развить отдельные кавалеристы и пехотинцы, точно так же и механическая сумма сил отдельных рабочих отлична от той общественной силы, которая развивается, когда много рук участвуют одновременно в выполнении одной и той же нераздельной операции, когда, напр., требуется поднять тяжесть, вертеть ворот, убрать с дороги препятствие»^[23].

Общественный контакт требовал согласованности действий, выработки, закрепления и передачи навыков к труду. А это не могло быть осуществлено без общения, без обмена мыслями.

Без обмена мыслями невозможны были и обобщение производственного опыта, закрепление в нормах технических традиций и передача этих традиций в цепи поколений. Общественное производство предполагает развитие речи, а речь — понятийного мышления, ибо только в этой развитой форме обобщения и отвлечения возможен обмен мыслями с помощью звукового языка.

Исследования И. П. Павлова в области высшей нервной деятельности показали, что мышление понятиями и звуковая речь неразрывны в своем историческом развитии. «Если наши ощущения и представления, — говорит И. П. Павлов, — относящиеся к окружающему миру, есть для нас первые сигналы действительности, конкретные сигналы, то речь… есть вторые сигналы, сигналы сигналов. Они представляют собой отвлечение от действительности и допускает обобщение, что и составляет наше личное специально человеческое, высшее мышление»^[24]. Подчеркивая, что понятия образовались при помощи слов, И. П. Павлов говорит: «Слово, благодаря всей предшествующей жизни взрослого человека, связано со всеми внешними и внутренними раздражениями, приходящими в большие полушария, все их сигнализирует, все их заменяет и потому может вызывать все те действия, реакции организма, которые обусловливают те раздражения»^[25].

Этим объясняется объективно роль слова в формировании мышления понятиями. Данные антропологии показывают, как с развитием работающей руки развивается мозг человека, а в нем становятся все более отчетливыми признаки развития речи (дифференцированного рельефа в области нижней части левой извилины мозга, где помещается двигательный центр речи). Являясь, как и мышление, продуктом развития общества, язык, следовательно, так же древен, как и мышление. На это указывали Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии»: «Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми»^[26].

До нас, естественно, не могли дойти в такой сохранности, как вещественные памятники палеолита, ни звуковая сторона древнейших слов, ни смысловое содержание связанных с ним понятий. Мы можем лишь представить до известной степени их общий характер, исходя из объективной обусловленности развития мышления и речи общественным характером труда. Это и было сделано, как известно, Марксом в его замечаниях на книгу А. Вагнера^[27]. В процессе труда, говорит Маркс, люди активно воздействуют на внешний мир, воздействуя — овладевают известными предметами внешнего мира и таким образом удовлетворяют свои потребности^[28]. Поскольку труд является непременным условием существования людей, постоянное повторение этого процесса становится жизненной необходимостью. «Благодаря повторению этого процесса, — указывает далее Маркс, — способность этих предметов» удовлетворять потребности «людей запечатлевается в их мозгу»^[29]. В ходе дальнейшего развития «люди, — говорит Маркс, — дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличают на опыте от остального внешнего мира»^[30]. По мнению Маркса, это наступает с неизбежной необходимостью в силу общественного характера труда: в процессе производства люди постоянно находятся в трудовой связи друг с другом и с этими предметами. Какой характер могли носить эти древнейшие обозначения и связанные с ними понятия? На это Маркс предположительно отвечает: «Они, возможно, называли эти предметы „благами» или еще как-либо, что обозначает, что они практически употребляют эти продукты, что последние им полезны»^[31].

Архаические элементы лексики, сохранившиеся в языках народов Севера, доказывают справедливость этого предположения Маркса о характере и смысловом содержании древнейших слов. По свидетельству В. Г. Богораза, в эскимосском языке один и тот же термин применяется к различным породам, отмечая их общее назначение как источников пищи, добычи: tatlanim значит «кит», a tatlanqinik — «северный олень», eqluwgak означает «лось» и в разных диалектах с небольшими изменениями употребляется как специальное название различных промысловых рыб^[32]. По поводу архаических элементов в лексике юкагиров В. И. Иохельсон писал: «…надо теперь означает „птица», но в старину слово это имело более широкое значение, им называли животных вообще — зверей и птиц. Впрочем, и теперь в языке надо употребляется еще в смысле „зверь», как понхо-надо (белый зверь) — „росомаха»»^[33].

По свидетельству Е. Д. Прокофьевой, в селькупском языке слово суруп употребляется не только для обозначения зверя, но и для обозначения рыбы и птицы, т. е. первоначально добыча вообще. Селькупское ут курытыль суруп Е. Д. Прокофьева расшифровывает как «в воде плавающий зверь-добыча», т. е. рыба, для обозначения которой в современном языке имеется слово уэлы, селькупское тымпытыл суруп ею расшифровывается как «летающий зверь-добыча», т. е. птица^[34]. В диалектах эвенкийского языка слово бэюн, как известно, сохранило ряд значений: 1) копытный зверь, 2) крупный (добычливый) зверь, 3) лось (частное название—моты), 4) дикий олень (частное название — багдака), 5) кабарга (частное название— минчан). Солонское бэюни, негидальское и эвенкское бую, орочское и удэйское буй, — бую, — бою означает «копытный зверь», «крупный зверь», «медведь»; орокское бую означает «медведь», нанайское бэюн означает «лось», «дикий олень»; ульчское бую — «медведь». Таким образом, слово бэюн, — бою, — буй, — бую в диалектах тунгусо-маньчжурских языков означает то лося, то дикого оленя, то кабаргу, то медведя. Из этого следует, что первоначально не было частных названий даже для промысловых животных. Мышление, оперировавшее первоначальными понятиями-суждениями, охватывало их одним общим понятием «зверь» — добыча, отражая в наименовании их основное значение как объектов охоты и основных источников существования. Это подтверждает мысль Маркса о том, что люди, приписывая предмету характер полезности, давали первоначально отдельные названия целым классам предметов; названия эти должны были означать, что люди на практике употребляют эти продукты, что они им полезны. То, что не могло служить объектом промысла и не имело непосредственного значения для жизни, мало интересовало первобытного человека. Свидетельством этому служит тот факт, что даже такие сравнительно развитые языки, как эскимосский и др., не имеют по свидетельству В. Г. Богораза, особых названий для непромысловых мелких животных, птиц и т. п.^[35]

Этот древнейший полисемантизм имени означает, следовательно, не отсутствие способности обобщения, а лишь определенную ступень исторического развития обобщения. Объединяя одним понятием и называя одним словом разнообразных в видовом отношении животных, древний человек, как мы видим, абстрагировался от непосредственно данного, единичного и путем обобщения открывал то общее, что свойственно им, практически полезным животным, способным служить для человека пищей, быть его добычей. Выражая эти общие, наиболее существенные с его точки зрения признаки предметов природы, человек создавал определенный умственный образ их, отличный качественно от восприятий и представлений. Несмотря на различия, эти животные представлялись для него сходными в том отношении, что способны были служить для него добычей. Практика того времени не могла пойти дальше подобного обнаружения сходства и различия (в силу своей ограниченности).

Каждая вещь, говорит К. Маркс, «есть совокупность многих свойств и поэтому может быть полезна различными своими сторонами. Открыть эти различные стороны, а следовательно и многообразные способы употребления вещей, есть дело исторического развития»^[36].

Рост общественного производства, как мы видели выше, расширял сферу трудовой деятельности человека. Вместе с этим расширялся круг вовлекаемых в производство предметов, все более многообразным становилось их использование, более разносторонним становился учет условий, имеющих непосредственное отношение к трудовой практике. Возникновение дифференцированных понятий было естественной необходимостью. Известное представление о характере и действенной направленности этих понятий дают дошедшие до нас архаические элементы лексики народов Севера.

В эвенкийском языке сингилгэн означает «снег», но параллельно с ним существует ряд других названий, обозначающих качественно различные состояния снегового покрова: либгə̄ означает «первый пушистый снег», а луне — «первый мокрый снег», «бутадярӣ означает «снег-крупу», а багурин — «мелкий снег осенью»; чингирдерӣ означает «пушистый снег большими хлопьями», а хингикса — «зернистый снег на поверхности наста»^[37] и т. д. Слово ӯдя в эвенкийском языке означает «след», а еломо — «след на снегу», хэлки—«свежий след на снегу»; тунэ — «след на траве», веломо— «новый след»^[38] и т. д. В языке эвенков богдака означает «дикий олень», а тингэн — «одногодовалый дикий олень», алакачан — «двухгодовалый», гэрбичə̄н— «трехгодовалый», амаркан — «четырехгодовалый», дипкэ — «пятигодовалый», имурэгды — «шестигодовалый»^[39]. Слово нанна означает «шкура (вообще)», а мета — «шкура, снятая с головы», мука — «шкура с шеи», оса — «шкура с нижней части ног», самнган — шкура с верхней части ног», хема — «шкура из-под копыт», бокалы — «шкура с боков», ирэксэ — «шкура с туши»^[40], ибо каждая из них отличается от других практически важными для таежного жителя качествами и потому по-разному им используется в хозяйстве: шкура с туши наиболее пригодна для спинки и пол меховой одежды, шкура с боков более пригодна для рукавов, шкура с нижней части ног — для подклейки к лыжам, с верхней части — для зимней обуви, шкура из-под копыт — для подошвы к обуви и т. д. Такой же, основанный на практике характер имеет и смысловая направленность приведенных частных понятий для различных состояний снегового покрова, по-разному влиявших на производственную деятельность таежного охотника. Практический смысл имела также и возрастная дифференциация названий в отношении лося, дикого оленя и других животных тайги, отраженная в лексике эвенкийского языка.

Аналогичные явления были отмечены исследователями и по другим языкам народов Севера. По свидетельству В. Г. Богораза^[41], в языке оленеводов Крайнего Севера имеется множество названий для обозначения различных сортов оленьих шкур: раннеосеннего, позднеосеннего, зимнего, весеннего, летнего забоя; далее, разграничение идет по возрасту, начиная с телят, которые в свою очередь также различаются в зависимости от того, насколько большим является теленок и к какому времени года относится убой. Шкуры, получаемые от разных по возрасту оленей, имеют, оказывается, различное для хозяйства назначение, так же как и шкуры оленей, убитых в разное время года. Одни идут для одежды и обуви, другие — для предметов домашнего обихода и жилища.

Материалы эвенкийского языка показывают, что отвлечение, характерное для процесса образования понятий, не является абсолютным. Оперируя понятиями, мышление стремилось в наглядной форме раскрыть окружавший человека предметный мир, отмечая типическое и характерное в его объективных свойствах и отношениях. Эвенкийское тураки — «ворона» дословно означает «рот раскрывающая» (от тура-м — «разинуть», «раскрыть» и суффикса ки, служащего для образования из глагольных основ названий животных и людей по характеру данного действия), дянтаки — «росомаха» дословно означает «ходящая по одной тропе» (от дянта-м — «ходить по одной и той же тропе»), бадялаки — «лягушка» (от бадя-рга-м — «раскорячиться»), хороки — «тетера» (от хоро-го-м — «клохтать», «токовать») и т. д. Судя по лексике, связанной с названиями животных и птиц, понятия создавались как впечатляющий образ, охватывавший наиболее типические черты определенных видов зверей и птиц. По тому же пути создания впечатляющего образа шло и образование понятий, отражающих явления природы.

Формируясь на базе наглядных образов предметного мира, понятия постепенно освобождаются от чувственных восприятий (наглядного мышления), принимают все более обобщенную, абстрактную форму — форму умственного образа предметов и явлений. На это указывал Ленин, говоря: «Чувства показывают реальность; мысль и слово — общее»^[42]. «Всякое слово (речь), — подчеркивает Ленин, — уже обобщает»^[43]. В этом смысле Ленин и говорит далее, что «в языке есть только общее»^[44].

Раскрывая противоречивость и сложность процесса познания, Ленин указывает, что познание не является пассивным рефлексом бытия, зеркальномертвым отражением действительности. Как продукт деятельности мозга познание является активным процессом отражения действительности в представлениях и понятиях людей. Указывая на сложность и противоречивость этого процесса, Ленин говорит: «Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (= понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни»^[45]. По мнению В. И. Ленина, «и в самом простом обобщении, в элементарнейшей общей идее („стол» вообще) есть известный кусочек фантазии»^[46].

Развитие абстракции и творческого воображения связано с процессами труда. Труд предполагает развитие абстракции и творческого воображения: видоизменяя и приспособляя предметы природы для удовлетворения своих потребностей, человек в то же время осуществляет и свою сознательную цель^[47]. Результат труда человек должен представлять себе до начала процесса труда. Эта способность отвлечения и обобщения и связанная с ней возможность предугадывать и заглядывать вперед были бы, следовательно, невозможны без развития воображения, фантазии, как толчка к работе творческой мысли.

В процессе образования понятий человек должен был с помощью абстракции и творческого воображения создавать из множества восприятий умственный образ для целой группы сходных предметов.

«Образование (абстрактных) понятий, — говорит Ленин, — и операции с ними уже включают в себе представление, убеждение, сознание закономерности объективной связи мира»^[48].

Вопрос о том, как представлялась эта связь на начальных этапах развития общества, мы и попытаемся рассмотреть коротко в нашем последующем изложении.

* * *

На начальных этапах развития общества рамки практики, как мы видели выше, были весьма ограниченными. Имея в виду относительный характер критерия практики, вытекающий из исторической ограниченности человеческой деятельности, Ленин говорит: «…критерии практики никогда не может по самой сути дела подтвердить или опровергнуть полностью какого бы то ни было человеческого представления»^[49]. Тем в большей степени это должно относиться к критерию практики первобытного общества.

Поскольку опыт в тех условиях не мог препятствовать сознанию устанавливать случайные и нереальные связи, то наличие наряду с реалистическими представлениями также представлений фантастических было для того времени вполне закономерным.

Материалы языка и этнографии указывают, что первоначально реалистическое и фантастическое были объединены в познании одним общим стремлением уловить объективную связь отношений и свойств окружающего мира^[50]. В этих попытках воображения заглянуть за пределы опыта человек опирался на реальный процесс жизни, ибо воображение создает только то, что ему подсказывает действительность, а сознание никогда не может быть чем-то иным, как только осознанным бытием^[51]. Поскольку бытие людей есть реальный процесс их жизни, а сознание развивается изначально как осознание ближайшей чувственной среды и органической связи с другими лицами и вещами^[52], представления человека об этой связи могли развиваться лишь первоначально в форме отождествления природы и человека. На это указывали Маркс и Энгельс, говоря: «Здесь, как и повсюду, тождество природы и человека обнаруживается также в том, что ограниченное отношение людей к природе обусловливает их ограниченное отношение друг к другу, а их ограниченное отношение друг к другу — их ограниченное отношение к природе, и именно потому, что природа еще почти не видоизменена ходом истории; но, с другой стороны, сознание необходимости вступить в сношения с окружающими индивидами является началом сознания того, что человек вообще живет в обществе»^[53]. Раскрывая исторический путь развития познания, Ленин писал: «Перед человеком сеть явлений природы. Инстинктивный человек, дикарь, не выделяет себя из природы. Сознательный человек выделяет, категории суть ступеньки выделения, т. е. познания мира, узловые пункты в сети, помогающие познавать ее и овладевать ею»^[54].

В эвенкийском языке сохранились следы этого невыделения человеком себя из природы. Эвенкийская энӣн означает: 1) мать, 2) лосиха; асӣ означает: 1) женщина, 2) самка; бэе означает: 1) мужчина, 2) самец. Эвенские хутэкэн — «медведь до года», утэкэн — «лосенок» происходят от хутэ, утэ, означающих «сын», «дочь», «дитя». Близкое к энӣн (мать, лосиха) эвенкийское энэкэ означает — «бабушка»; от того же корня происходят энэкэн — «медведица» и энты — «важенка с теленком». В свою очередь, энтыл (л — современный суффикс множественного числа) в эвенкийском языке означает: 1) матери, 2) родители.

Это явление нашло свое отражение не только в лексике языка, но и в морфологии. Примечательны факты, которые удалось установить Е. П. Лебедевой при сравнительном изучении морфологии тунгусо-маньчжурских родовых названий. Оказалось, что суффиксы, образующие в маньчжурском и эвенкийском языках родовые названия, совпадают с суффиксами, образующими в этих языках названия животных, а эти в свою очередь — с суффиксами, образующими терминологию родства. Например, суффиксы -ка, -кэ, -ха, -хэ, в маньчжурском и эвенкийском языках образуют большую группу названий животных и употребляются в тех же языках в качестве словообразовательного суффикса для родовых названий. Совпадение словообразующих суффиксов в родовых названиях маньчжуров и эвенков указывает, что эти сходства развились на почве языковой общности, когда нынешние тунгусо-маньчжурские народности представляли собой единую в языковом отношении группу родов с одинаковыми по форме словообразования родовыми названиями. О том же свидетельствует и факт наличия суффиксов -ка, -кэ, -ко в качестве первичного словообразовательного форманта эвенкийских родовых названий, на который позднее наслоился суффикс -гир, объединяющий в языковом отношении большинство родовых названий эвенков. Его позднейшее появление, по-видимому, связано с процессом выделения из древнего тунгусо-маньчжурского субстрата собственно эвенкийских родов и племен. Существенно в данном случае и другое: мировоззренческие традиции древнего невыделения человеком себя из природы, оказывается, были настолько еще сильны, что и этот, позднейший в родовых названиях суффикс был образован тем же путем, что и древнейшие, ставшие в родовых названиях эвенков первичным словообразовательным формантом. Е. П. Лебедева справедливо отмечает, что суффикс -гир (-гин, -хин, -хил, а с утратой начального г — -иp, -ил) в эвенкийских родовых названиях распространен настолько широко, что является одним из характерных признаков эвенкийского образования родовых названий. Суффикс -гир представляет собой правильную форму множественного числа от -гин, где суффикс множественного числа р заменяет конечное н.

Природа осознавалась человеком первобытного общества в единстве с коллективом, а то и другое — в единстве с процессами труда. Поэтому не было и не могло быть расчленяющего противопоставления человека природе, так же как не было противопоставления индивида остальному коллективу, а трудового коллектива — процессу труда. Через труд человек ощущал непосредственно свою связь с природой и ощущение этой постоянной жизненной связи было его первой ступенькой в формировании представлений об окружающем мире в целом.

Задача понимания мира в целом оказывалась в противоречии с реальными знаниями того времени, ибо опыт человека давал в тот период всего лишь отображение отдельных деталей. При этом положении воображение должно было прийти к отождествлению природы и человека, ибо это было единственной возможной формой отображения мира в целом.

Домысливая таким путем природу через картину жизни людей, воображение ставило на место действительных, но не познанных еще человеком причин — воображаемые. Воплощая в наглядном образе реальное и воображаемое, фантазия как бы приближала природу к человеку, делая ее более понятной. Это древнее олицетворение, связанное с невыделением первобытным человеком себя из природы, нашло свое отражение в сказках о животных и природе.

Сказочные образы природы, живущие подобно человеку, не уничтожали тонких наблюдений первобытного человека, например, за жизнью зверей. В сознании первобытного человека не происходило реальное смешение мира людей и мира животных; человеку было известно, скажем, отличие в образе жизни зверей и людей.

* * *

Охотничьи племена, для которых охота служит основным источником существования, знают все, что касается образа жизни зверя и характера местности, где водится зверь. Бесконечная серия тончайших наблюдений лежит в основе всевозможных способов скрадывания и добычи зверя. Взять к примеру, самострел эвенков. Для того чтобы насторожить самострел (не говоря уже о его изобретении!), требовались, с одной стороны, знание местности, привычек и повадок зверя, с другой — большая изобретательность в применении этих знаний: на кабаргу его надо было ставить в одном месте, на лося — в другом, в одном случае его надо было маскировать одним способом, в другом — другим. На одного зверя самострел надо было насторожить на одной высоте, на другого—выше или ниже, смотря по величине зверя и особенностям его анатомического устройства. Образ зверя, схваченный со стороны его наиболее характерных черт, являлся постоянным и надежным ориентиром охотника. Настораживая самострелы, охотник исходил из повадок зверя, образа его жизни и решал, откуда может подойти зверь к ловушке, как он будет вести себя в этой местности и т. д. Сообразуясь с этим, он и ставил свои самострелы так, что проходивший мимо зверь непременно становился их жертвой; ставил их в таком месте, куда непременно потянется зверь; прятал их так искусно, что даже лось, чувствующий запах человека на большом расстоянии, не замечал ничего подозрительного и попадал в ловушку. Острая, цепкая наблюдательность, упорное стремление подметить типическое в образе и повадках зверя и тому подобное возбуждались, следовательно, всем ходом процесса труда, потому что были необходимым условием успеха в материальном производстве. Охотник-эвенк по характеру лосиного следа узнает, местный это или пришлый зверь, пришел он издалека или из ближайших мест, самец это или самка, молод и неопытен или стар и умен и т. д. По веткам, которые обглодал лось, охотник безошибочно заключает, голоден был зверь или сыт; по его следам — как вел себя зверь на жировке: долго ли дневал здесь, ушел сам или его кто-то спугнул и т. д. С учетом этого охотник решает, где искать глазом притаившегося зверя и как его лучше скрадывать. В конце концов он так ловко и незаметно к нему приближается, что убивает чуткого зверя на близком расстоянии.

Охотнику-эвенку, оказывается, не только известно, где и как лучше всего добывать белку, но и многое из того, что связано с образом жизни этого маленького, но ценного своим мехом зверька. Ему известно, например, что гнезд у белки не одно, а несколько: одно большое и теплое гнездо, расположенное в центре ее кормовых угодий, а в окружности его — несколько небольших и холодных гнезд, сделанных менее тщательно. Известно охотнику и назначение этих гнезд: с осени, когда нет больших холодов, белка кормится по периферии, ночуя в маленьких гнездах-«времянках»; в середине зимы, когда ударят морозы, белка приходит в свое теплое большое гнездо и живет там до наступления первых оттепелей. В морозы белка лишь на короткое время покидает это гнездо, выбегая кормиться на близлежащие к нему кормовые угодья. Поэтому она и сохраняет их с осени, уходя подальше от своего главного гнезда. Когда кончаются большие морозы, белка снова уходит в гнезда-«времянки». Живя вдали от большого гнезда, белка сохраняет расположенные поблизости от него запасы корма, которые ей нужны будут при последующем приходе в большое гнездо.

По беличьему следу, разбросанному рваной паутиной по снегу, эвенк способен узнать все, что может интересовать его как охотника. Там, где беличий след размашист и спорок, бежала голодная белка, торопять кормиться в дальнюю от гнезда тайгу. По этому следу охотник не будет гоняться за белкой: она ушла далеко и не скоро ее догонишь. Да и нет в этом большой нужды. Охотник знает, что обратно белка пойдет тем же направлением, осторожно пробираясь к своему гнезду. Подле утреннего размашистого («голодного») следа потянется спокойный, с частыми остановками вечерний («сытый») след.

Охотник знает, что, когда белка возвращается обратно к гнезду, она бывает очень осторожной: чтобы «спрятать» свой след, часто идет «верхом», прыгая с дерева на дерево; чем ближе гнездо, тем продолжительнее становятся перерывы в беличьем следе. В зимнее время, когда пройдут большие снегопады и по глубокому следу станет невозможно охотиться с собакой, только знание всех повадок белки может обеспечить охотнику успех в промысле. По еле заметным приметам — упавшему с дерева кусочку коры, слетевшей при прыжке белки ветке и т. д. — охотник определяет, в каком направлении ушла белка, находит и убивает ее.

По словам эвенков, охотники с лета примечают, много ли белка сушит грибов и как их сушит. Если грибов в тайге уродилось много, а белка их сушит мало, — значит родились в большом количестве шишки, и белке грибы не нужны. А тут уж легко, говорят эвенки, догадаться, каков будет охотничий промысел и где искать в этом году белку. Если больше родилось лиственничной шишки, белка уйдет в лиственничные леса, промысел будет легким, потому что в лиственничном лесу белку издали видно на дереве. Если уродилась кедровая или еловая шишка, белка уйдет в густые кедровые леса и темные мшистые ельники, найти ее тогда будет нелегко, промысел станет трудным. Примечать, говорят эвенки, надо и то, как белка сушит на зиму грибы: если сушит на ветках, расположенных низко к земле, зима будет малоснежной; если сушит на ветках, расположенных высоко от земли, надо ждать большие снегопады, «высокий снег». Когда белка начинает ремонтировать к зиме свои гнезда и строить взамен старых новые, таежные кочевники-эвенки примечают, как утепляет белка гнездо: если мало и не тщательно утепляет белка свои гнезда, будет мягкая, без больших морозов зима; если тщательно утепляет, надо ждать больших морозов. По количеству запасенного белкой на зиму корма, эвенки старались предугадать, насколько длинной будет зима: если белка готовила на зиму большие запасы корма, можно было ожидать, что зима будет затяжной; если беличьи запасы корма были небольшими, зима, судя по всему, должна быть короткой, с ранними оттепелями и дружной весной.

Наблюдения за белкой дополнялись наблюдениями за проявлением инстинктивной приспособляемости к внешней среде у других зверей: стал раньше времени запасать на зиму корм бурундук — зима будет ранней, весна — поздней, притихшие неожиданно среди ясного дня суетливые пичужки (чичакан) указывают на приближение в зимнее время пурги, а в летнее — грозы; ожившие неожиданно среди непогоды чичакан, столь же определенно, по мнению эвенков, подсказывают, что непогода скоро кончится.

Весь уклад жизни таежного охотника, его умение жить в суровых условиях тайги — все свидетельствует о разносторонних практических знаниях и накопленном в веках опыте. Присмотритесь, как охотник разделывает убитого зверя, и вы увидите, что он знает практически анатомию до деталей. Он способен разделать тушу, не пролив на землю ни одной капли крови; разделать ее на мелкие части, не повредив ни одной кости и сухожилия; использовать из добычи все и притом наиболее рациональным способом.

При скудной и непостоянной добыче эвенки вынуждены были совершать частые перекочевки по тайге, проходя за год огромные расстояния. К потребностям кочевого таежного быта приспособлено было их жилище — легкий шалаш, покрытый шкурами, а летом — берестой. Он прост по устройству и может быть сооружен в любых условиях. И вместе с тем является по-своему достаточно приспособленным жилищем для таежного быта. Остов чума составляют тонкие жерди, которые вырубаются тут же, где сооружается чум. Остов покрывается тремя полостями покрышки. Полости шьются для зимней поры из хорошо продымленной ровдуги (замши местного производства), для лета — из бересты. Для этого бересту подвергают специальной обработке: свертками парят в котле над костром, подсыпая в котел золы, т. е. подвергают обработке щелочным раствором. В результате обработки береста не ломается на морозе, становится мягкой, как ровдуга, не горит на огне. У эвенков на сей счет существует даже особая пословица: выпаренная в щелоке береста — плохая растопка для костра. Из свертков бересты сшивается покрышка чума. Чтобы иголка не залипала в бересте и шить было легко, края бересты смазывают жиром. Сшитые полости — нижняя, средняя и верхняя — натягиваются на остов чума последовательно одна над другой и прикрепляются к остову полости ременными завязками. Верх чума остается открытым для выхода дыма. В качестве двери используется левый край нижней полости, который делается для этой цели несколько большим.

Посреди чума — небольшой костер. Дрова для костра колются из сухостойкой сосны, следовательно — наиболее сухие, жаркие, малодымные, дающие наименьшее количество искры и горящие ровным спокойным пламенем. Колются дрова длинными, толстыми лучинами, складываются в костер с одного конца и с одной стороны, от дверей. Подвигая постепенно прогорающие концы в центр костра, поддерживают нужной величины пламя, обогревая и освещая с помощью его чум. Дым выходит с потоком теплого воздуха через открытый верх чума. Коническая форма жилища способствует максимальному отражению лучистой теплоты сверху вниз, к основанию чума. Поэтому в чуме даже в морозы бывает довольно тепло. Остальная площадь чума устилается мелкими хвойными ветками, прикрывающими землю. Садясь, люди подстилают поверх хвойной подстилки невыделанную сухую шкуру и чувствуют себя в своем жилище тепло и уютно. Над костром прикрепляется поперечная жердь, на нее навешиваются очажные крюки, на крюки — чайник и котелок. По краям основания чума размещаются приспособленные для вьюка меховые сумки разных размеров и назначения. В них хранятся вещи домашнего обихода и пр. Ложась спать, постилают оленьи шкуры-постели и залезают, раздевшись, в спальные меховые мешки (одеяла).

Спальный мешок шьется из оленьих шкур, шерстью внутрь; широким к верху и узким к ногам. Сверху вниз по одной из сторон (нижней) мешок разрезается на половину. К краям пришиваются ременные завязки, позволяющие увеличивать и уменьшать объем в зависимости от количества спящих. Ложась на оленью шкуру, человек влезает в мешок ногами. Края разреза тщательно под себя подбираются, при надобности стягиваются совсем завязками. Верхняя часть остается свободной. Если холодно голове и голым плечам, ее можно прикрыть наглухо. Испарина от дыхания оседает на отвороте оленьей шерсти и не беспокоит спящего, предохраняя лицо от обмораживания. Спят в мешке голыми. Запотевшая за день одежда должна подсохнуть тем временем на морозном сухом воздухе. Поутру, одевшись во все сухое, человек согреет ее теплом своего тела, и сухая одежда будет надежно защищать его от холода.

При переходе на новое стойбище покрышку чума свертывают рулоном и навьючивают на оленей. На месте старой стоянки остается лишь раздетый остов чума — «тень» живого жилья на кочевом пути, как говорят по этому поводу эвенки. Под вечер олений караван (аргиш) оставит обжитую стоянку и тронется в путь. Впереди, прокладывая тропу, едет верхом на олене глава семьи. Под ударами его кото (длинного ножа на древке) падают по сторонам лишние ветки, мешающие аргишу. За ним едет хозяйка, ведя в поводу навьюченных оленей. В темноте идут по тайге, не сбиваясь с направления, и безошибочно приходят туда, куда собирались заранее. Там развьючивают усталых оленей и за каких-нибудь полчаса устраиваются на новом месте, в новом чуме.

Уйдя далеко в тайгу, охотник часто по многу дней не возвращался в чум. Этот способ охоты с помощью анга — ночевки в лесу у костра — требовал соответствующих навыков и большой выносливости.

Промышляя весь день, охотник к ночи разводил костер, сооружая подле него небольшой заслон от ветра, и устраивался у костра ночевать. Обсохнув и отдохнув, закусывал тем, что удалось добыть по пути из съестного (рябчика, косача и т. п.). Если из дичи добыть ничего не удавалось, доставал из запасного кожаного мешочка горсточку мясной муки (истертого в муку сушеного мяса) и съедал ее, прикусывая полоской вяленого кишечного жира. Взяв от костра небольшой комок подтаявшего снега, медленно, небольшими глотками сосал из него холодную снежную воду. Усталый от промысла, ложился тут же на снегу, подбросив под себя несколько хвойных веток, и засыпал, отдыхая в мороз под открытым небом. Прогорит костер, побелеет от инея одежда, а усталый труженик тайги спит, словно его это и не касается. Чуть свет, он уже на ногах.

В простом снаряжении охотника все было приспособлено к условиям таежного промысла. На ноги одевалась короткая, с голенищами до половины икры ног, меховая обувь. Она шилась из оленьего камуса шерстью наружу. Короткая, плотная шерсть камуса, обращенная ворсом книзу, сохраняла не только тепло, но имела и ряд других преимуществ: снег по скользкой поверхности камуса скатывался при ходьбе, не лип и не набивался в плотную, гладкую шерсть. Подошва обуви шилась из жестких оленьих «щеток» (шкуры, снятой из-под копыт оленя), имеющих длинную, жесткую, торчащую в разные стороны шерсть. Такая обувь удобна при ходьбе: нога не скользит, устойчива при любом движении, не набивается под пятку на лыжу снег. Внутрь на ногу навертывалась стелька из болотной травы, высохшей на корню. Два качества делали эту траву весьма удобной для стельки: во-первых, она не ломалась при сгибе и заменяла портянку (ее клали длинным пучком от пятки вдоль ступни, обматывая свободным концом ногу), во-вторых, быстро высыхала, а после просушки не теряла своих первичных качеств. Ноге с этой стелькой было мягко, удобно, тепло. Короткое голенище меховой обуви забиралось под наголенники. Последние шились длинными (в форме штанины). Сверху прикреплялись к поясному ремню, внизу имели продольный небольшой разрез, удобный для обхвата голенища. Разрез по щиколотке ноги обматывался сверху тонким, мягким ремнем. В таком виде нога вполне была защищена от возможных вывихов при ходьбе, и в обувь не попадал снег. Верхняя одежда шилась распашной, максимально удобной для движения охотника. Спереди она имела разрез во всю длину, а на груди стягивалась ременными завязками. Образующаяся спереди щель прикрывалась изнутри передником. Верхние ремешки передника завязывались сзади на шее, нижние прихватывали передник по талии, защищая тело от холода и снега. В плечах рукава широкие, чтобы не стеснять движений охотника, внизу узкие, чтобы не цеплялись. Рукавицы, сшитые из оленьего камуса, вверху заканчивались широкой полосой из ровдуги, которая с помощью ремешка-сдевки плотно облегала нижний конец рукава. При этом положении в рукава и рукавицы не попадал снег, не проникал мороз и ветер. Для того чтобы рукавица не стесняла в нужный момент движений руки, на ней, чуть повыше большого пальца, имелся с внутренней стороны поперечный разрез. Одно привычное движение — и нет на руке рукавицы, рукавица повисала выше кисти руки, а освободившаяся от нее рука могла производить любые движения (настораживать спуск самострела, завязывать или развязывать ремень). Затем рука вновь убиралась через поперечный разрез в рукавицу. Для того чтобы в разрез не задувал ветер и не попадал снег, с той и другой стороны разреза (шерстью навстречу друг другу) пришивались две полоски густого меха.

Столь же примечательны и лыжи охотника, короткие — чтобы удобно было ходить по тайге, широкие — чтобы не проваливаться в рыхлом снегу. Они тонки и легки настолько, что их почти не чувствуешь на ногах при ходьбе. Не ломаются под ногой эти лыжи потому, что снизу подклеены во всю длину кумусом шерстью назад. От этого лыжи легко скользят при ходьбе и не скатываются назад при подъеме на крутые хребты. Средняя часть лыжи круто выгнута и сильно пружинит ногу при ходьбе. От этого шаг охотника делается быстрым, размашистым.

Эвенкийские лодки-берестянки хорошо приспособлены для плавания по быстрым, порожистым, крайне мелководным горным речкам тайги. Предельно легкие, с плоским дном, с вытянутыми над водой кормой и носом, зашитыми сверху берестой, лодки эти быстроходны, послушны веслу. Двухлопастное узкоперое весло имело выступы — сосочки. При взмахе весла по ним стекала за борт каплями вода. От этого в лодке было сухо и и не мокли руки и рукава у гребца.

Словом, какую бы часть материальней культуры эвенков мы ни взяли, всюду увидим несомненный и крайне важный ее факт: во-первых, приспособленность ее к охотничьему кочевому быту; во-вторых, лежащие в основании ее естественно-технический опыт и знания, накопленные за тысячелетия общественно-исторической производственной практики.

Впрочем, эвенки в этом случае не исключение. Аналогичные явления имели место и у других народов Севера. «Охотничьи ловушки и оружие, жилище и одежда палеоазиатов, эскимосов и других гиперборейцев отличается, — говорит В. Г. Богораз, — значительной сложностью и разрешает проблемы питания и сохранения тепла с применением такой изобретательности, которая во многих случаях является предметом подражания других народов, переселившихся позже на Север»^[55]. Характеризуя условия материальной жизни и материальную культуру эскимосов, В. Г. Богораз отмечает: «Эскимосская материальная культура имеет множество специальных изобретений, и хотя это по существу неолитическая культура, не имеющая металла, но по-своему она высока… Для каждой отдельной вещи есть какое-либо особое орудие. Например, ранили тюленя, надо чтобы кровь раненого зверя не вытекала из раны, — есть специальная костяная затычка для того, чтобы заткнуть рану. Убитого тюленя надо тащить по берегу — для этого есть специальный ремень и специальный метод завязки. На челноке должно лежать копье — для копья есть специальное костяное место, для наконечника копья — другое место, сделанное из кости и дерева»^[56]. «Сверху на обивке каяка есть 6 или 10 костяных палочек, за каждую из них зацеплен запасный наконечник. Спереди костяной круг, обвитый длинным ремнем. Когда эскимосу надо бросить гарпун в тюленя, он снимает один из поплавков и надевает наконечник на древко, на котором наконечник сидит совершенно свободно. Затем он снимает длинный ремень и привязывает его к наконечнику специальным ремешком. После меткого броска наконечник войдет в тело тюленя, в сало, а древко отскочит в воду. Охотник потянет за длинный ремень, тотчас наконечник поворачивается в ране, как застежка. Убитого тюленя подтягивают к каяку, отвязывают поводок и привязывают сзади каяка»^[57]. В другом месте В. Г. Богораз по поводу эскимосского челнока говорит: «Их челнок из кожи (по-эскимосски каяк), сидя в котором человек превращается в одно целое с челноком, не только не боится опрокинуться, но позволяет человеку наподобие утки делать сальто-мортале. В каяке человек настолько защищен от опасности удара волны, что может выходить в море даже тогда, когда большие суда не решаются выйти. В своем челноке эскимос, одетый в плащ из кишок тюленя, моржа или белого медведя, представляет нечто вроде „Ваньки-Встаньки» — каков бы ни был удар волны, как только волна сойдет, человек снова принимает прежнее положение. Плащ из кишок очень легок и непромокаем. Эскимос, садясь в каяк, обвязывает края плаща вокруг отверстия каяка так, что каяк превращается в пузырь»^[58]. «С другой стороны, у них есть метательный дротик с двумя расходящимися концами. Такой дротик употребляется для охоты на морскую птицу. Как известно, морская птица плавает стаями. Стоит бросить такой дротик в стаю птиц, как они начинают, пугаясь, бросаться в разные стороны и налетают прямо на расставленные концы дротика. Таким дротиком можно сразу подрезать 5—6 птиц»^[59].

У чукчей-оленеводов материальная культура была приспособлена к потребностям оленеводческого хозяйства. Жизнь чукчи-оленевода проходила в уходе за стадом. Крайне подвижное, полудикое чукотское оленное стадо требовало неустанного за собой наблюдения. День и ночь чукотский пастух находился при стаде, передвигался вместе с ним, спал походя, на снегу. Для него покрой и форма одежды должны были исходить именно из этой насущной жизненной потребности. И что же? Чукотская форма одежды разрешила проблему сохранения тепла при этих специфических условиях быта с поразительным совершенством. «Принцип покроя чукотской одежды, — говорит В. Г. Богораз, — таков: две шкуры сшиваются мездрой вместе, мехом наружу. На этом же принципе построен и покрой обуви, чулок, шапки и всего остального. Шапка облегает голову, как капор, бока ее соединены широкой кожаной лентой. Если чукче жарко, стоит ему лишь тряхнуть головой, как шапка падает на плечи, с другой стороны, если ему холодно, он надевает шапку плотно на голову, стягивает концы и прижимает шапку»^[60]. «Чукотская кухлянка широка в плечах, а на концах рукавов и у пояса уже. Ворот застегивается на очкур и может стоять дыбом. Рукава в верхней части так широки, что можно внутри вынуть из них руки и сложить их на груди. Чукчи греют руки на голой груди… Если ночь настигает чукча в тундре, он затягивает очкур и ложится спать прямо на снегу»^[61]. У кухлянки «спереди имеется подбровник, необходимый для того, чтобы дыхание не замерзало вокруг лица. Поэтому, лежа на снегу, можно свободно дышать, дыхание будет садиться снаружи на обшивку подбровника, а когда встанешь и встряхнешься, лед осыпается с подбровника»^[62]. Описывая орудия алеутов, И. Вениаминов указывает: «Наконечники стрелок, особенно бобровых, делаются всегда в такой пропорции с тяжестью древка, что стрелка не тонет и стоит в воде перпендикулярно, выказываясь из оной около фута»^[63]. «Мне думается, — говорит Вениаминов, — что байдарка алеутская столь совершенна в своем роде, что и самый математик очень немного и даже едва ли что-нибудь может прибавить к усовершенствованию ее морских качеств»^[64]. «Все изделия алеутов, — заключает Вениаминов, — как например промысловые орудия и байдарки, так и национальная их одежда, доведены, можно сказать, до возможного совершенства в своем роде. Все доказывает, что много было думано и обдумано, чтобы всякая вещь была удобна и пригодна для своего назначения»^[65].

И. Г. Георги, путешествовавший по Сибири в 1772—1774 гг., по поводу эвенков писал: «В местах, где кочуют, знакомо им почти всякое дерево, всякий камень и проч. Следы зверей узнают на утоптанном мхе, траве или просто по знакам на голой земле, где посторонний человек никак не может приметить ничего особенного. Когда хотят иметь свидание в других местах, то место умеют описывать так точно, либо делают пальцами на снегу или на земле такие чертежи, что непременно где надо сойдутся»^[66].

В основе этой способности эвенков ориентироваться на местности лежат опять-таки потребности материальной жизни и связанные с ними наблюдения и вынесенные из этих наблюдений практические знания. Кочующий по тайге охотник-эвенк замечает и различает множество таких деталей местности, обстановки и состояния тайги, которые для нас остались бы, быть может, совершенно неприметными. И это понятно: тайга для охотника- эвенка является той природной средой, в условиях которой он живет и осуществляет процесс производства. Поэтому он так чуток и внимателен ко всему, что происходит в тайге, различает и выделяет такое множество деталей, замечает все то, что для него важно и может иметь значение, и там, где позволяют его опыт и знания, он разбирается во всем с тонкостью настоящего исследователя.

В. К. Арсеньев сообщает о следующем крайне примечательном в этом отношении случае, который имел место во время его путешествия по Восточной Сибири^[67]. Глядя на встречный по дороге след, сопровождавший В. К. Арсеньева проводник-эвенк сказал, что здесь шли два человека из которых один был высоким, а другой низеньким. В доказательство проводник обратил внимание путешественника на следующую деталь: один пешеход, идя, раздвигал коленями снег, другой шагал прямо через сугробы. Затем, присматриваясь к следам, проводник сказал, что один из пешеходов был старик, а второй — молодой, что молодым был высокий, а стариком — маленький пешеход, и в доказательство обратил внимание В. К. Арсеньева на следующую деталь: след того, кто шел, прямо шагая через сугробы, был уверенным и сильным, у того же, кто раздвигал коленями снег, след был неуверенным, с резко выраженным приступом на пятку, как делают обычно старики, и он часто останавливался для минутного отдыха. Осмотрев характер отпечатка подошвы, проводник заключил, что пешеходами были русские: оба в сапогах. Когда изумленный путешественник попросил сопровождавшего его проводника-эвенка рассказать ему все, что может тот узнать об этих пешеходах по их следу, тот, идя по следам и пристально изучая их, сообщил В. К. Арсеньеву все подробности путешествия этих людей, подтвердившиеся впоследствии до мельчайших деталей. Он сказал, что у маленького, т. е. у старика, в руках была палка и он нес ружье, перекинутое через левое плечо. Потом старик перекинул ружье на другое плечо. В доказательство своих слов проводник обратил внимание В. К. Арсеньева на следующие детали следа: там, где низенький человек оступался между кочками, приклад его ружья делал отметки по снегу; сначала отметки шли с правой стороны, потом с левой. Подняв попавшую по пути следа корку хлеба, проводник сообщил В. К. Арсеньеву, что где-то поблизости должно быть зимовье: тот, кто уходит далеко в горы, тот несет с собой сухари, а не хлеб. В том месте, где след был немного талым, он сказал, что здесь путники отдыхали, один стоял, а другой сидел на снегу; один курил, а второй нет; тот, что курил, стоял и долго свертывал папироску, он много просыпал махорки, а тот, что поменьше ростом, ждал, когда тот закурит. Далее проводник сообщил, что у путников был старый обтертый коробок: на это указывало большое количество испорченных спичек. Глядя на место, где сидел старик, проводник сказал, что большой, собираясь уходить с места отдыха, протянул старику руку и помог ему встать на ноги. На это, по мнению проводника, указывали два факта: во-первых, когда тот вставал, то не поворачивался на бок; во-вторых, на снегу были глубоко вдавленные в снег следы каблуков, что свидетельствовало о том, что, держась за руку товарища, он, чтобы встать, крепко упирался на ноги. Затем, глядя на след, проводник сообщил В. К. Арсеньеву, что большой человек в этот день ел много соленой рыбы и его мучила жажда: он всю дорогу хватал горстью снег. Позднее, когда В. К. Арсеньев достиг зимовья и встретил в нем обоих пешеходов, те подтвердили В. К. Арсеньеву все до мельчайших деталей, что рассказал ему, глядя на их след, проводник.

Для нас эта способность ориентировки в окружающей географической среде кажется чем-то исключительным или по меньшей мере удивительным, а для эвенка она является объективно необходимым условием материального жизненного процесса, так как без этих практических знаний, основанных на наблюдении и трудовом опыте, невозможно практически существование человека в тайге.

* * *

Материалы этнографии с определенностью указывают, что в основе развития реалистической мысли человека лежат практические потребности материальной жизни, развития общественного производства. Материальная культура и общественно-историческая трудовая практика людей служат тому наглядным свидетельством.

«Господство над природой, — говорит Ленин, — проявляющее себя в практике человечества, есть результат объективно-верного отражения в голове человека явлений и процессов природы, есть доказательство того, что это отражение (в пределах того, что показывает нам практика) есть объективная, абсолютная, вечная истина»^[68].

Пытаясь познавательно уловить смысл реально данного, первобытный человек, как мы видели, не без трудностей, противоречий и преодоления их шел к объективной истине, пониманию объективных свойств и связей природы. Натыкаясь на отсутствие реальных знаний, он ощупью и догадкой вынужден был на первых порах преодолевать узость границ своего трудового опыта. Опираясь на реально данное — свою общественную жизнь и жизненный опыт, он с помощью воображения «домысливал» по- своему природу, ставя на место реальных связей воображаемые: искал причинную связь, опираясь на свой ограниченный исторический опыт, и создавал объяснения цепи причин, опираясь на свою реальную общественную жизнь. В этой слитности природы и человека в общественных представлениях первобытных людей причинная связь явлений природы принимала ту специфическую для начальных этапов мировоззрения форму, при которой объективные связи явлений и вещей представлялись как отношения людей. Вся природа оживотворялась в представлениях о ней человека, и эта всеобщая оживотворенность природы рисовалась в воображении человека как живая картина жизни людей.

Потребности развития общественного производства нацеливали все более познание человека на действенное, преобразующее отношение его к природе. Практические знания, обобщающие трудовой опыт и эмпирические наблюдения, обогащались преемственно, в живой цепи поколений людей. В этом смысле за опытом каждого поколения «как за прибрежной волной, чувствуется напор целого океана всемирной истории»^[69]. Это стихийное эмпирическое познание, обусловленное социально объективной сущностью процессов труда, носило изначально, как мы видели выше, рациональный, стихийно-материалистический характер.

Мы не должны забывать также при этом того упорства и труда, с которыми связаны достижения первобытной культуры. Мы, разумеется, никогда в точности не узнаем, каких усилий стоило людям изобрести каменный топор и научиться строить с помощью его деревянные лодки. Но потому, каких усилий стоило людям с помощью каменного топора построить долбленую деревянную лодку, мы можем до некоторой степени представить, чего стоила в свое время людям их материальная культура. Об ительменах Камчатки, живших во времена Крашенинникова (начало XVIII в.) еще в каменном веке, указанный исследователь писал: «Топоры у них делались из оленьей и китовой кости, так же и из яшмы, наподобие клина и привязывались ремнями к кривым топорищам плашмя. Ими они долбили лодки свои, чаши, корыта и прочее, однако с таким трудом и с таким продолжением времени, что лодку три года приходилось им делать, а чашу большую не меньше года. Чего ради большие лодки, большие чаши или корыта… в такой чести и удивлении бывают, как нечто сделанное из драгоценного металла превеликою работою, и каждый острожок мог тем хвастаться перед другими»^[70]. Тот же автор, говоря о пытливом познавательном отношении ительменов к природе, писал, что они, «по своему разуму всему дают причину, обо всем рассуждают и стараются изведывать самые мысли птиц и рыб»^[71].

Представления о природе, формировавшиеся как отражение в сознании человека условий материальной жизни общества, соответствовали степени практического господства человека над природой. Историческое развитие опыта умножало в них элементы рационального, историческая ограниченность этого опыта создавала почву для иллюзорного. В борьбе этих двух начал — рационального, стихийно-материалистического и примитивноидеалистического отношения первобытного человека к природе — и развивалось мировоззрение первобытного общества.

1. См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 26. ↑
2. К. Маркс. Капитал, т. I. Госполитиздат, 1949, стр. 185. ↑
3. Определение труда как целеполагающей деятельности см.: В. И. Ленин. Философские тетради. Партиздат, 1934, стр. 181 —182. ↑
4. См.: К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 184, 186. ↑
5. См.: В. И. Ленин. Философские тетради, стр. 181—182. ↑
6. Там же, стр. 182. ↑
7. Там же, стр. 181. ↑
8. См.: там же, стр. 182. ↑
9. См.: В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 336. ↑
10. К. Маркс и Ф. Энгельс. Избранные произведения в двух томах, т. II. М., 1952, стр. 442. ↑
11. См.: В. И. Ленин. Философские тетради, стр. 188. ↑
12. См.: А. Ф. Анисимов. 1) Об истинном и иллюзорном в первобытных воззрениях на природу. Вопросы истории религии и атеизма, вып. 5, М., 1958; 2) Природа и общество в отражении сказки и мифа. (К вопросу об исторических истоках и соотношении сказки и мифа). Ежегодник Музея истории религии и атеизма АН СССР, I, М.-Л., 1957. ↑
13. Подробнее об эпохе палеолита и дошедших от нее памятниках материальной культуры ископаемого человека см.: П. П. Ефименко. Первобытное общество. Киев, 1953; П. И. Борисковский. Древнейшее прошлое человечества. М.—Л., 1957. ↑
14. П. П. Ефименко, ук. соч., стр. 116. ↑
15. Там же. ↑
16. Там же, стр. 117. ↑
17. См.: Г. и А. де Мортилье. Доисторическая жизнь. СПб., 1903, стр. 113. ↑
18. К. Маркс. Конспект книги Льюиса Г. Моргана «Древнее общество». Архив Маркса и Энгельса, т. IX, М., 1941, стр. 41. ↑
19. Ф. Энгельс. Диалектика природы. Госполитиздат, 1952, стр. 136. ↑
20. Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. ОГИЗ—Госполитиздат, 1953, стр. 21—22. ↑
21. Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 183. ↑
22. К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 332. ↑
23. Там же. ↑
24. И. П. Павлов. Полное собрание трудов, т. III, Изд. АН СССР. М.—Л., 1949, стр. 490. ↑
25. И. П. Павлов. Лекции о работе больших полушарий головного мозга. Госиздат, М.—Л., 1927, стр. 357. ↑
26. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 29. ↑
27. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. XV, стр. 451—483. ↑
28. Там же, стр. 454. ↑
29. Там же. ↑
30. Там же. ↑
31. Там же. ↑
32. Архив АН СССР, ф. 250, оп. 1, № 10. ↑
33. В. И. Иохельсон. Материалы по изучению юкагирского языка и фольклора, стр. 91. прим. 1 ↑
34. Е. Д. Прокофьева. О социальной организации селькупов. Сибирский этнографический сборник. Труды Института этнографии АН СССР, т. XVIII, стр. 97. ↑
35. Архив АН СССР, ф. 250, ОП. 1, № 10. ↑
36. К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 41—42. ↑
37. Г. М. Василевич. Русско-эвенкийский (русско-тунгусский) словарь. ОГИЗ. 1948, стр. 276. ↑
38. Там же, стр. 273. ↑
39. Г. М. Василевич. Учебник эвенкийского (тунгусского) языка. Учпедгиз, 1934, стр. 11. ↑
40. Г. М. Василевич. Очерк грамматики эвенкийского (тунгусского) языка. Учпедгиз, 1940, стр. 173. ↑
41. В. Г. Богораз. Культура народов Севера. Лекции, читанные в Ленинградском государственном университете. Рукопись. Фонд Института этнографии АН СССР. ↑
42. В. И. Ленин. Философские тетради, стр. 281. ↑
43. Там же. ↑
44. Там же, стр. 283. ↑
45. Там же, стр. 336. ↑
46. Там же. ↑
47. См.: К. Маркс. Капитал, т. I, стр. 184—185. ↑
48. В. И. Ленин. Философские тетради, стр. 173. ↑
49. В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 130. ↑
50. Подробнее об этом смотри наши предыдущие работы: 1) Об истинном и иллюзорном в первобытных воззрениях на природу; 2) Природа и общество в отражении сказки и мифа. ↑
51. См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 29—30. ↑
52. Там же. ↑
53. Там же. ↑
54. В. И. Ленин. Философские тетради, стр. 94. ↑
55. В. Г. Богораз. К вопросу о применении марксистского метода в этнографии. Этнография, 1930, № 1—2, стр. 10. ↑
56. В. Г. Богораз. Культура народов Севера. ↑
57. Там же. ↑
58. Там же. ↑
59. Там же. ↑
60. Там жe. ↑
61. Там же. ↑
62. Там же. ↑
63. И. Вениаминов. Записки об островах Уналашкинского отдела, ч. II. СПб., 1840, стр. 215-216. ↑
64. Там же, стр. 222. ↑
65. Там же. стр. 251. ↑
66. Там же. ↑
67. В. Арсеньев. В тундре. (Из воспоминаний о путешествии по Восточной Сибири). Новый мир, М., 1928, кн. XI. ↑
68. В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 177. ↑
69. А. И. Герцен. Былое и думы. М., 1946, стр. 651. ↑
70. С. Крашенинников. Описание земли Камчатки, 3-е изд., т. П. СПб. ↑
71. Там же, стр. 107. ↑