Казимир Лыщинский – жертва религиозного изуверства

В 1689 г. в Варшаве был сожжен на костре замечательный мыслитель, обвиненный в атеизме, — Казимир Лыщинский. Его трагическая судьба, волновавшая в течение долгого времени умы в Польше и Литве, являвшейся в ту пору, как известно, частью Речи Посполитой, возбудившая интерес в ряде других стран, связана была с острой политической борьбой различных социальных сил.

Главными организаторами расправы над Лыщинским были польско-литовские иезуиты, которые оказывали в то время могущественное влияние на государственные органы, на суд и сейм и даже на королевский двор. Иезуиты использовали дело Лыщинского для еще большего укрепления политических позиций своего ордена в Польше. Однако этот судебный процесс не только эпизод в борьбе церковной реакции против свободомыслия, но вместе с тем и акт острой борьбы между политическими группировками Речи Посполитой второй половины XVII в. Более того, события эти неожиданно осветили также международные интриги, в которые были вовлечены дворы Варшавы, Парижа и римская курия.

Материалы по делу Лыщинского далеко не все разысканы, а те, что известны, опубликованы не полностью. Из опубликованных источников по процессу Лыщинского главным можно считать «Историческое и подробное сообщение о заключении и смерти Казимира Лыщинского…», изданное на немецком языке без указания автора и места издания в том же 1689 г., когда иезуиты расправились со своей жертвой^[1].

В этой небольшой книжке, которая позднее перепечатывалась и была переведена на польский язык, детально, хотя не без некоторых неясностей и противоречий, изложен весь ход событий.

Наиболее важными из других источников следует признать письма главного вдохновителя и организатора суда над Лыщинским — виднейшего прелата римско-католической церкви, епископа киевского, а позднее вармийского, Андрея Хризостома Залуского^[2]. Использование его писем требует большой осторожности, так как они в той части, в какой касались дела Лыщинского. появились на свет с определенной целью—представить все это дело в ложном свете. Ту же цель преследовали и речи Залуского, произнесенные им в самом ходе событий и опубликованные впоследствии^[3].

Далее, в качестве источников представляют интерес: 1) речь защитника Лыщинского на суде^[4], 2) ходатайство Лыщинского о помиловании, представленное королю^[5], 3) текст доноса на Лыщинского («манифест Яна Бржозки»)^[6], 4) речь государственного обвинителя в сейме Шимона Куровича^[7], 5) декрет сейма от 5 марта 1689 г. по делу Лыщинского^[8]. Не все эти документы дошли до нас непосредственно, с некоторыми из них мы вынуждены знакомиться из третьих рук. Весьма вероятно, что важные материалы по делу Лыщинского имеются в Ватиканском архиве и в архивах иезуитов, так как в политике ордена этих лет дело Лыщинского сыграло несомненную роль^[9].

О некоторых других источниках будет сказано в ходе дальнейшего изложения.

В ряде книг по истории Польши имеются краткие упоминания о процессе Лыщинского и расправе над ним, однако этот процесс не получил еще достаточного освещения. Авторы работ, упоминающих о нем, как те, которые стремились оправдать злодеяние, совершенное иезуитами^[10], так и те, которые становились на защиту Лыщинского^[11], одинаково поверхностно делали свои обобщения, руководствуясь больше симпатиями и антипатиями, чем научным изучением материалов самого дела и обстоятельств, связанных с ним.

Из авторов, писавших о Лыщинском, следует выделить польского историка XIX в. Адриана Кржижановского^[12], заслугой которого является то, что он собрал основные источники по делу Лыщинского. Однако он не подверг собранные им материалы критическому анализу и поэтому не смог выделить из них наиболее ценные. Еще большим пороком работы Кржижановского- является ее тенденциозность — стремление не только снять с Лыщинского обвинение в атеизме, но и представить его верующим католиком. Кржижановский объявил Лыщинского «мнимым атеистом», принял всерьез версию о том, что его атеистические рассуждения — лишь полемическая форма лучшего обоснования богословских взглядов. Все атеистические писания Лыщинского он свел к незначительным маргинальным замечаниям на книге кальвинистского теолога Альштедта, использованным в качестве улики против Лыщинского на процессе. В представлении Кржижановского, расправу учинили над вполне лояльным в отношении религии и церкви человеком. Вина организаторов этого злодеяния, по Кржижановскому, не в том, что они пытали и убили человека, выражавшего наиболее смелые для своего времени идеи, а в том, что ложно объявили Лыщинского носителем этих передовых идей, якобы безосновательно приписали ему атеистические воззрения.

Обвинительные материалы по процессу были объявлены заранее недостоверными, изображались как плод злостных измышлений обвинителей Лыщинского. Буржуазные историки отказываются признать в Лыщинском атеиста, настаивают на его христианском благочестии. Кржижановский доходит до утверждения, что если бы рассмотрение дела Лыщинского подтвердило бы обвинительные материалы процесса, необходимо было бы «без колебаний подтвердить приговор наших предков, светских и духовных, зверски уничтоживших Казимира Лыщинского»^[13]. Кржижановский выводит атеизм из «порчи нравственности» и «искажения разума»^[14]. Он с ненавистью упоминает атеистов древности, со злобой говорит о Гольбахе и Дидро. Кржижановский верно характеризует свою точку зрения, указывая, что «с таких позиций атеизм рассматривали все законоведы библейские, канонические, юстинианские, германские, венгерские, славянские вообще и польские в особенности»^[15].

Другие авторы XIX в., писавшие о деле Лыщинского (Красинский, Сальванди и др.), пошли по тому же пути, что и Кржижановский, использовали сожжение Лыщинского прежде всего для обвинения иезуитов, ни словом не обмолвились о том, что Лыщинский был глубоким мыслителем, разоблачавшим религиозную темноту и невежество.

Развитый буржуазными учеными взгляд на Лыщинского как на «мнимого атеиста» удерживался до самых последних лет. Лишь в наши дни усилившийся интерес к прогрессивным, и в частности к атеистическим, традициям народов побудил ряд авторов в разных странах вновь пересмотреть концепцию о деле Лыщинского, в связи с чем его образ предстает в новом свете^[16].

Особое значение имеют недавно опубликованные в Польше новые источники, которые до сих пор оставались неизвестными; это рукописные материалы, хранящиеся в Корницкой библиотеке, а также в библиотеке Польской Академии наук в Гданьске^[17]. Они ярко свидетельствуют о мировоззрении Лыщинского.

До сих пор о воззрениях Лыщинского на религию мы знали почти исключительно из сообщений его врагов — католических фанатиков, которые искажали взгляды замечательного атеиста. Об этом, разумеется, можно было догадываться и ранее, но только теперь новые материалы позволяют полностью убедиться в правильности таких предположений.

* * *

Общим историческим фоном, необходимым для понимания обстоятельств дела Лыщинского, является состояние Польши во второй половине XVII в.

В то время население Речи Посполитой впадало во все большую нищету и разорение. Отсталое, крайне низкое по техническому уровню земледелие, захирелая торговля и слаборазвитое ремесло свидетельствовали о глубоком экономическом упадке страны, вызванном в известной мере крайней слабостью сословия горожан как прогрессивной антифеодальной силы.

В Польше не оказалось сил, способных противодействовать узкоэгоистической шляхте, стремившейся вытеснить крестьянство с внутреннего рынка. Сама же шляхта, в силу своей феодальной природы, могла лишь сохранять и стремиться и в дальнейшем развивать барщину и прочие феодальные формы производства, исторически изживавшие себя.

Общий упадок производства приводил к разорению и нищете широких масс — крестьянства на селе и мещанства в городах, а одновременно усиливались помещичий гнет над крестьянами и агрессивность шляхты в отношении мещан.

В расстройство пришла торговля, внутренняя и внешняя. В начале XVII в. вывоз хлеба по сравнению с концом прошлого века сократился почти в четыре раза. Усилился упадок городов как торгово-ремесленных центров. Они все больше превращались в мелкие поселки и местечки, основным занятием их жителей становилось малопродуктивное сельское хозяйство, мелкая торговля и ростовщичество, шинкарство. Экономической деградации Польши XVII в. сопутствовало и глубокое расстройство политической системы и разложение всей организации государства.

Польша превратилась в магнатскую республику, где могущественная аристократия являлась полновластным хозяином страны, а шляхта тешилась «золотой вольностью», которая на деле была не чем иным, как государственной анархией. Знаменитое liberum veto, по существу, уничтожало всю «представительную» систему правления Речи Посполитой.

Эта политическая неурядица держалась по той простой причине, что она была выгодна могущественным магнатам. В этих условиях они смогли лишить королевскую власть какого-либо авторитета, а шляхту превратили в послушное орудие своей политики. В короткий срок они увеличили свои владения. Радзивиллы на Литве, Любомирские в Великой Польше, Вишневецкие, Потоцкие, Острогожские, Замойские выступали как самостоятельные государи — «королята». Они строили дворцы и крепости, города, обзаводились собственным войском, проводили узкоэгоистическую политику. Общенациональные интересы для них не существовали. Об этом вспоминали только в речах на сеймах, с тем чтобы прикрыть свою на деле антинациональную политику.

Чтобы отвлечь внимание от анархии внутри страны, правящая клика затевала длительные, и как правило, безуспешные войны то со Швецией, то с Турцией, а чаще всего с Россией. Эти войны еще более истощали хозяйство, разоряли население, тормозили экономическое развитие Польши.

Постоянные военные неудачи в XVII в. вытеснили Польшу из западноевропейского «концерта держав». Уже Вестфальский мир 1648 г. был заключен без ее участия; что же касается таких договоров, как Оливский 1660 г. или Кардисский 1661 г., они почти открыто были направлены против Польши. Из всех этих внешнеполитических авантюр пользу извлекли те же магнаты. В то время как на международной арене развернулась широкая борьба двух европейских блоков — одного во главе с Францией Людовика XIV и другого во главе с Габсбургами и папой, Речь Посполитая оказалась разменной монетой, которая переходила из рук одного блока в руки другого в зависимости от того, какая из магнатских группировок оказывала в данный момент большее влияние на короля и сейм.

Огромную роль при этом играли иезуиты, которые всегда тянули в сторону крайней реакции, а в условиях того времени — в сторону Габсбургов и папы римского.

Иезуиты поддерживали в Польше феодальное дворянство против растущей буржуазии, магнатов, боровшихся с королевским абсолютизмом. Король Сигизмунд III — воспитанник иезуитов — широко открыл им дверь в свою страну. Он сделал Польшу орудием католической реакции, поддерживал политику Габсбургов и осуществлял восточную экспансию под флагом католицизма. С восшествием на престол Яна II Казимира Польша получила короля-иезуита, кардинала римской курии, принявшего престол по разрешению папы. В его правление «Общество Иисуса» стало рассматривать Польшу как главную свою цитадель. Огромным было влияние иезуитов и при последующих королях, и в частности при Яне III Собесском, первым лицом при котором был иезуит Пржиборовский, а после него — иезуит Карл Вота, тайный агент императора Леопольда I.

Связаны были с иезуитами и наиболее влиятельные князья церкви — кардинал Михаил Радзейовский, ставший с 1688 г. примасом Польши, и уже упомянутый епископ Андрей Хризостом Залуский. В условиях магнатско-шляхетского засилия, господства крупной католической знати, борьбы различных группировок и все большего обострения классовых противоречий в стране никто не умел так ловко плести невидимую сеть интриг, как это делали иезуиты. Они в короткое время завладели обширными имениями, стали обладателями громадных богатств.

Немалую вину несут иезуиты за обострение польско-русских отношений, происходившее на протяжении всего XVII в. Они явились главными проводниками религиозной нетерпимости, политики национального и религиозного гнета, который осуществлялся польской шляхтой на захваченных ею землях белорусского, литовского, украинского и русского народов.

Ян Собесский пожинал горькие плоды этой политики. После трудной, неудачной для себя войны на востоке, Речь Посполитая вынуждена была подписать в 1686 г. «вечный мир» с Москвой, по условиям которого Польша отказывалась навсегда от каких-либо территориальных притязаний на русских и украинских землях. Это означало окончательный отказ Польши от Киева и всей левобережной Украины, а также от Смоленска с прилегающими к нему землями. При заключении «вечного мира» русское правительство настояло на внесении в договор специальной статьи о православном населении не только на Украине, но и в самой Польше. Москва недвусмысленно объявила себя защитницей этого населения и вынудила польское правительство дать заверения о недопущении каких бы то ни было притеснений или насилий над ним. К этому надо добавить, что годом раньше русское правительство добилось, в результате настоятельных требований, передачи Киевской митрополии из ведения Константинопольской патриархии в ведение патриарха московского.

В результате всего этого в Киеве значительно усиливалось влияние православной церкви и умалялась роль католиков и униатов, что имело особое значение в свете международной обстановки тех лет.

В это время развертывалась подготовка широкого наступления антитурецкой коалиции европейских государств во главе с империей Габсбургов. Было ясно, что в случае победы над турками, вытеснения их из юго-восточной Европы завоеватели обратились бы и против православной церкви и православного населения в этих странах, стремясь установить полное господство католицизма на отнятых у турок землях. Таким образом, переход киевской митрополии в ведение Москвы и под защиту русского государства означал не только крупную потерю для католицизма в Польше, но п серьезный удар по исконным планам восточной экспансии католической церкви в целом.

Следует отметить, что в эти же годы католицизм испытал немалые неприятности в другой вернейшей своей цитадели, в Испании. Здесь распространилось учение, проповедуемое Молино, получившее название квиетизма. Большой успех книги Молино, встреченной даже известной частью духовенства как новое откровение, вынудил Иннокентия XI на решительные меры, и в 1687 г. Молино был арестован. Разумеется, что эти события не прибавили популярности ни папской курии, ни иезуитам.

Все эти обстоятельства не могли не повлиять на поведение руководящих церковных деятелей в Польше, когда в их руках оказалась судьба Лыщинского. Представлявшаяся возможность прославиться «спасением церкви и всего христианского мира» от опасности, которую можно было объявить даже большей, чем опасность квиетизма, была для них прямой находкой. Большое значение имело и то, что между князьями церкви в Польше отнюдь не было единства. При дворе действовали различные группировки, влиявшие на политику Яна Собесского. В области международных отношений продолжались колебания между позицией Австрии с одной стороны и Франции, с другой.

Интересные данные о скрытых силах, действовавших при польском дворе в эту пору, оставил приближенный королевы и, по-видимому, тайный агент правительства Людовика XIV, француз Далерак^[18].

Он вводит в атмосферу придворной борьбы, которая не прекращалась ни на час. Эта борьба сказалась и в деле Лыщинского, затрагивавшем престиж влиятельных магнатов.

Главные организаторы этого дела — Залуский, Витвицкии и Радзейовский, тесно связанные с иезуитами, поддерживали придворную группировку короля. Особую роль в королевской камарилье играла сама королева, властная и своевольная, француженка по происхождению — Мария-Кази- мира. Она была раздосадована незадолго до этого имевшим место отказом Людовика XIV предоставить герцогский титул ее отцу маркизу Анри д’Аркьен, а также интригами французского посланника герцога де-Витри. Под ее влиянием Ян Собесский отверг попытки французского двора добиться поворота польской политики в сторону Людовика XIV. Это вело к усилению влияния австрийской политики, проводником которого при дворе Собесского был иезуит Вота. Он действовал в согласии с папским нунцием Джакопо Кантельми.

Под влиянием императора папа римский предоставил отцу Марии-Казимиры кардинальскую шляпу^[19]. Это тоже сыграло роль в сближении Собесского с Австрией и все большем росте влияния иезуитов в эти годы в Польше.

Если при предшественниках Собесского иезуиты пробрались на посты каноников, захватив руководство церковной деятельностью на местах, то в годы его правления они закрепили за собой епархии, подчинив себе и церковную и общеполитическую жизнь всей страны^[20]. Дело доходило до совершенного произвола с их стороны. Сам Залуский приводит письмо, с которым король обратился к генералу иезуитского ордена Гонзалесу с жалобой по поводу того, что иезуиты грабят и присоединяют к своим владениям коронные имения, в частности земли, принадлежащие королеве Марии-Казимире^[21].

Явный крен политики Собесского в сторону империи способствовал получению в 1686 г. епископом вармийским Михаилом Радзейовским, одним из наиболее близких к королю иезуитов, кардинальской шляпы. А когда назначение его кардиналом вызвало серьезное недовольство, особенно у варшавского епископа Опалинского, заявившего, что по положению своей епархии он имеет больше прав на кардинальский пурпур, Собесский назначил Радзейовского примасом Польши, еще больше усилив иезуитское влияние в стране^[22].

В близких отношениях к кардиналу-примасу находился Андрей Хризостом Залуский, незадолго до событий, связанных с Лыщинским, ставший епископом киевским. Можно предполагать, что особое рвение Залуского в деле Лыщинского объясняется его положением киевского прелата и теми потерями, которые понесла в Киеве католическая церковь в результате мира 1686 г. Связанный с иезуитами, прошедший большую практику на дипломатических постах, он следовал во всем принципу: цель оправдывает любые средства, и руководствовался исключительно интересами своей карьеры. В ходе процесса он не остановился ни перед лжесвидетельством, ни перед клятвопреступлением, обрушил на невинного человека поток клеветнических измышлений и обрек его на мучительные пытки и смерть.

Пагубное влияние иезуитов глубоко сказалось и в области идеологии. В литературе и искусстве, в просвещении и науке наблюдается застой. Образованность, которая в XVI в. достигла в Польше сравнительно высокого уровня, вытесняется во второй половине XVII в. религиозным фанатизмом и пустой схоластикой. Обычными становятся процессы «ведьм», которых сжигают на кострах. Усиливается преследование еретиков, еретических книг. В 1627 г. имело место первое ауто да фе с сожжением книг. За ним последовали другие.

Иезуиты создавали свои школы, захватили в свои руки Виленскую академию, получили в монопольное ведение цензуру и завели свои типографии. Обучение, просвещение, наука, литература оказались почти целиком под их контролем. Это способствовало духовному оскудению страны, которым характеризуется XVII в. в истории Польши.

Противодействие влиянию иезуитов сказалось не сразу. Однако это противодействие было, что видно из различных процессов по обвинению в ереси и колдовстве. Эти процессы часто были не чем иным, как расправой над теми, чьи идеи представлялись опасными для светских и духовных реакционеров.

Современником Лыщинского был выдающийся писатель и поэт Вацлав Потоцкий — автор известной поэмы «Хотинская война», в которой он ополчился против царившего на его родине гнета панов и духовенства. Потоцкий призывал своих «никчемных потомков» к борьбе с религиозным фанатизмом. Поэма Потоцкого, написанная в 1670 г., увидела свет лишь спустя два столетия.

Критическое отношение к социальному злу, царившему в Польше, воспитывали и стихотворные хроники Самуила Твардовского, в которых обличалась продажность и невежество чиновной шляхты, произвол магнатов и засилье реакции. Еще острее звучала сатира Кшиштофа Опалинского.

Вынужденные бежать из Польши от преследований, передовые люди XVII в. продолжали в других странах мужественную борьбу с мракобесием и невежеством, царившим на родине. Один из них — врач и физиолог, философ Ян Йонстон (1603—1679) отстаивал незыблемость и всеобщее значение законов природы, ее единство и постоянный прогресс. Йонстон говорил о «божестве», которое во всем идентично с самой природой^[23]. Тем самым он стновился на позиции пантеизма, служившего в ту пору нередко разновидностью «стыдливого атеизма».

Резко выступал против клерикализма замечательный прогрессивный мыслитель и ученый Анджей Вишоватый (1608—1678)^[24]. Он принадлежал к протестантской секте ариан и вел активную борьбу с религиозным фанатизмом. В 1660 г. в пятидневном диспуте с иезуитами Анджей Вишоватый обнаружил большую ученость и проявил стойкость в защите своих позиций. Вскоре ему пришлось навсегда покинуть свою родину, но и заграницей он не переставал бороться за свободомыслие, выступал против учения о триединстве, был связан с философом-материалистом Гассенди Казимир Лыщинский — жертва религиозного изуверства и с последователями Спинозы, проповедовал «религию разума» со значительными элементами деизма.

Никогда не замирала свободная мысль и на Литве.

Современный литовский историк Йозас Юргинис приводит интересные данные, свидетельствующие о том, как сильны были в крестьянских массах и среди городских ремесленников в Литве XVI—XVII вв. антицерковные настроения, как распространен был индифферентизм к католической церкви^[25]. Епископ жемайтийский Меркелис Гедрайтис прямо заявлял, что в своей церковной округе он не встретил ни одного крестьянина, который мог бы прочитать молитву «Отче наш»^[26].

В начале XVII в. епископ Мотейус Валанчус писал, что крестьяне Поневежского округа «распустились» и ксендзам приходится прибегать к помощи местных властей, чтобы заставить их хотя бы один раз в году посетить церковную службу. Такие же сообщения сохранились и о других районах Литвы того времени.

Все эти настроения выражали ту неорганизованную оппозицию, которая, как говорит Энгельс, «проходит через все средневековье», выступая «соответственно условиям времени, то в виде мистики, то в виде открытой ереси^[27], то в виде вооруженного восстания».

В Литве, так же как в Польше и Германии, народная оппозиция церкви распространилась в части крестьянства, среди ремесленников, оказала влияние на известные слои городской интеллигенции — студентов, учителей и отдельных представителей низшего духовенства, тех, кто не имел обширных земельных угодий или обильных источников другого дохода.

По своей форме эти оппозиционные настроения принимали чаще всего характер религиозной ереси, но в этих еретических учениях и идеях нередко были элементы народного свободомыслия.

Такова была почва, на которой выросли идеи Казимира Лыщинского.

Кем же был Лыщинский, что нам известно о нем? В сущности, очень немного. По степени изученности его жизнь можно разделить на две неравные части. Одна — от рождения и до последних дней октября 1687 г., когда в документе, направленном церковным властям, он впервые был назван атеистом, и другая— 17 мучительных месяцев до 30 марта 1689 г., дня его трагической гибели. Эта вторая часть нам более или менее известна, последние же недели можно проследить чуть ли не день за днем. Но о предыдущей жизни Лыщинского мы знаем очень мало.

Из данных семейного архива Лыщинских, опубликованных одним из представителей этого дворянского рода, можно установить, что Казимир Лыщинский принадлежал к старинному роду литовских дворян. Он был одним из четырех сыновей Иеронима-Казимира и Софии Балынской^[28] и приходился правнуком родоначальнику рода Корчак-Лыщинских — Льву (род. 1506). Свое происхождение этот род вел от венгерских князей, потомки которых обосновались в XIV в. на Волыни, а оттуда переселились в Польшу и Литву. Те из них, которые в начале XVI в. в Литве получили наследственные владения Лыщицы, находившиеся в Брестском воеводстве, и стали зваться Лыщинскими. Первым из них был упомянутый Лев.

Об отце Казимира Лыщинского — Иерониме-Казимире известно, что он был мельницким подстолием (выборная дворянская должность), а также брестским городским судьей. Совместно со своим братом Лукой он владел имением Лыщицы. Далее, имеются сведения, будто 22 марта 1682 г. он получил от Яна Собесского «рескрипт на упалое (вакантное, — Б. Р.) место брестского подсудьи» за воинские заслуги и успешную посольскую деятельность на сеймах^[29].

Между тем о Казимире Лыщинском находим очень схожую с этим справку: «В 1682 г., 23 марта получил от короля Яна III привилегию на должность брестского подсудьи»^[30].

Таким образом, король одновременно предоставляет одну и ту же должность и отцу, отличившемуся в ратных подвигах, и сыну, ничем еще, судя по имеющимся данным, свою деятельность не ознаменовавшему. Нам это представляется маловероятным, если не невозможным^[31].

Других сведений, которые могли бы уточнить скупые данные биографии Казимира Лыщинского, у составителя родословной нет. Его краткая справка о самом процессе повторяет данные, известные из остальной литературы. Неверно указание, будто «по этому делу приезжал в Польшу папский нунций Кантельми». Он действительно приехал в Польшу в 1688 г., но прибыл не «по этому делу», а для выполнения функций папского представителя при дворе Яна III и пробыл на этом посту до 1690 г.^[32]

Годом рождения Казимира Лыщинского издавна считается 1634 г. О годах его учения известно мало, но утверждения, что он прошел курс иезуитской школы, сначала подготовительной и средней (коллегии), а затем и Виленской иезуитской академии, очевидно, подтверждаются. Вероятно, решению отца отдать его в обучение иезуитам способствовало то, что плата за обучение сына в других школах была ему не по средствам, а иезуитские школы были бесплатными^[33]. Обучение длилось 7 лет. Школа давала некоторое знакомство с философией и историей. Главное внимание уделялось изучению латинского и греческого языков и риторике. Естествознание, как и математика (за исключением арифметики), в программах обучения отсутствовало^[34]. По окончании коллегии Лыщинский, по-видимому, прошел трехлетний курс философского факультета Виленской академии, после чего сам стал преподавателем иезуитской коллегии^[35]. Точных данных об этом не сохранилось^[36].

После выхода из академии Лыщинский не принял посвящения, не вступил в члены ордена, формально не был с ним связан^[37]. Возвратясь на родину, он стал брестским подсудком (помощником судьи) и зажил небогатым, семейным домом. Женился он, по-видимому, сравнительно рано, так как к 1687 г. имел уже замужнюю дочь.

В дальнейшем Лыщинский продвинулся по службе и получил должность секретаря трибунальского суда, а затем и сам стал трибунальским судьей.

Следует отметить, что в трибунальском суде Речи Посполитой в это время разбирались дела церковного характера, обвинения в уклонении от веры и т. п. Лыщинский исполнял свою должность вполне лояльно и даже удостоился похвального отзыва и ходатайства своего начальства, выступавшего в его защиту, когда началось его дело.

Помимо службы, Лыщинский занимался науками, особенно философией. Хотя официальные курсы в Виленской академии велись в традиционных рамках средневековой схоластики, эта академия славилась в ту пору как «столица науки в Польше». Многие профессора академии получали образование в университетах Италии, Франции.

Профессор права Виленской академии Олизаровский написал еще в 1648 г. книгу, в которой подверг резкой критике воззрения иезуитов на общество. Шимон Старовольский, Кшиштоф Опалинский разоблачали религиозный фанатизм и невежество.

До сих пор обычное представление сводилось к тому, что Лыщинский всю жизнь был заурядным провинциальным шляхтичем, послушным сыном церкви и государства, интересы которого были поглощены семьей и служебной деятельностью.

В действительности же это все не так.

Новый пересмотр источников о Казимире Лыщинском неоспоримо убеждает в том, что это был выдающийся мыслитель, с большой эрудицией, с широким кругозором, восприемник лучших традиций не только своего народа, но и передовой мысли народов других стран. Он предстает перед нами как мужественный борец за смелое научное понимание мира, как замечательный философ-атеист своего времени.

Осенью 1687 г. некий Ян Бржозка — давний знакомый, должник Лыщинского написал на него донос на имя Виленского епископа Константина Бржостовского. Донос этот был передан для заключения в Виленскую иезуитскую академию. Брат Яна Бржозки, Гедеон, был деятельным членом иезуитского ордена, а Бржостовский — одним из руководителей иезуитов.

Получив заключение Виленской академии, Бржостовский представил доклад королю, предлагая принять решительные меры против Лыщинского, которому вменялось в вину преступление особо тяжкое, чрезвычайного характера — crimen laesae majestatis divinae (оскорбление божеского величия).

При дворе делу был дан быстрый ход. В адрес Виленского воеводы, королевского наместника в Великом княжестве литовском Казимира Сапеги пришло распоряжение Яна Собесского об аресте Лыщинского и отдаче его под суд. Под председательством епископа инфляндского Николая Поплавского судебная коллегия признала Лыщинского виновным в предъявленном ему обвинении. Однако в ответ на арест Лыщинского и судебную расправу над ним в среде литовско-белорусского дворянства поднялось широкое движение. Возмущение вызвало не столько существо дела, как то, что арестом Лыщинского Сапега нарушил одну из главных «вольностей» шляхты Речи Посполитой: никакой дворянин не может быть подвергнут задержанию без постановления суда.

Нарушение «золотой шляхетской вольности» не могло быть допущено, так как это было бы равносильно политическому поражению шляхты. Этим можно объяснить, что протест, возбужденный брест-литовским подкоморием Писаржевским возымел свое действие. В своем протесте Писаржевский обвинял духовенство в том, что оно стремится ввести в Польше испанскую инквизицию^[38].

В ответ на этот протест иезуиты решили перенести вопрос о Лыщинском в высшую инстанцию—сеймовый суд, который разбирал важнейшие преступления: об оскорблении короля, об измене и о еретических выступлениях. Значительные круги польско-литовского дворянства и прежде всего брестского, поднялись на защиту Лыщинского, отстаивая отнюдь не его право на свободомыслие, а защищая свои привилегии, боясь создать прецедент, который мог бы быть использован впоследствии.

Иезуиты же, не желая упустить захваченную ими жертву, пытались обосновать законность своих действий тем, что подвели «преступление» Лыщинского под статью «об оскорблении величества». Требуя квалификации преступления Лыщинского по этой статье, иезуиты добавляли, что если закон карает смертной казнью за оскорбление королевского величества, то много строже он должен рассматривать оскорбление божьего величества, в чем и обвинялся Лыщинский.

27 января 1688 г. в Гродно собрался очередной сейм, на рассмотрение которого королем было передано дело Лыщинского^[39]. На этот раз его должны были судить сам король, королевские сановники, могущественные магнаты Польши и Литвы. Среди них особое место занимали опять-таки епископы. Если они и уступали светским магнатам по численности, то несомненно превосходили их своей сплоченностью и единством мнений. Заслуживает внимания то обстоятельство, что в Гродно прибыл также папский нунций Джакопо Кантельми^[40]. Рассмотрение дела Лыщинского на гродненском сейме свелось к оглашению доноса, состряпанного иезуитами и подписанного Бржозкой. На этом дело и ограничилось, так как один из депутатов применил liberum veto и гродненский сейм 5 марта 1688 г. был сорван^[41].

До того, как в декабре 1688 г. собрался новый сейм в Варшаве, местное дворянство попыталось принять меры к облегчению участи Лыщинского. К королю была отправлена делегация в составе Петра Пекарского и Петра Галемского с ходатайством об освобождении Лыщинского из заключения до суда. Однако Ян Собесский 10 июня 1688 г. отверг ходатайство литовских дворян, заявив, что он согласен с епископами в их обвинении Лыщинского как атеиста^[42].

После этого Лыщинский, находившийся в заточении в Виленской тюрьме, обратился к королю с заявлением о том, что обвинение, предъявленное ему, ложно, что он является верующим католиком, что его арест и заточение — результат бесчестных происков его врагов. Он объяснял, что в своих записках, которые его обвинители использовали как улику против него, он излагал аргументы атеистов не как собственные утверждения, а с целью полемики с ними. Он писал не против бога, а против тех доказательств существования бога, которые находил у теологов и которые считал недостаточно убедительными. Он жаловался королю на незаконные действия при его аресте, на нарушение его дворянских привилегий. Лыщинский просил короля не допускать церковного суда над ним, а передать его дело сейму, где его судили бы не епископы, а сенаторы. Убеждая короля в своей невиновности, Лыщинский просил освободить его от тюремного заключения до суда^[43]. Собесский оставался глух к мольбам Лыщинского.

Брест-литовские дворяне снова потребовали освобождения Лыщинского, настаивали на предоставлении ему возможности обжаловать решение епископского суда. Они угрожали даже использовать «вето» для срыва варшавского сейма, если их требование не будет удовлетворено, оспаривали законность ареста Лыщинского, усматривая в этом недопустимое нарушение своих сословных привилегий. Эти дворяне оспаривали довод о том, что Лыщинский был застигнут на месте преступления, утверждая, что он писал инкриминируемые ему сочинения гораздо раньше^[44].

В декабре 1688 г., когда Лыщинский был препровожден из Вильны в Варшаву, в ходе его дела начался последний этап, который продолжался 3 месяца. На этом заключительном этапе ажиотаж вокруг дела все более нарастал. Заседания следовали за заседаниями, инстанции за инстанцией, и речь за речью. В особое неистовство впали, конечно, иезуиты. Для них главной виной Лыщинского были не столько его атеистические убеждения, как то, что он был воспитанником «Общества». То, что он посвящения не получал и членом Ордена иезуитов не был, во внимание ими не принималось. «Societas peperit atheum» («Общество породило атеиста»)—таков был клич, который звучал как призыв к расправе за оскорбление «репутации Ордена».

Шумиха, которую подняли иезуиты, имела, как и следовало ожидать, вполне конкретную подоплеку. Организаторы дела — епископы Витвицкий и Залуский — надеялись, что расправа с «атеистом» принесет им награды из Рима, возможно даже кардинальский пурпур^[45].

За спиной главных организаторов расправы над Лыщинским действовала влиятельная фигура, предпочитавшая, однако, оставаться до поры до времени в тени. Это был папский нунций в Польше епископ Джакопо Кантельми. В его позиции по делу Лыщинского не может быть сомнений, хотя курия и приняла меры, чтобы скрыть свою прямую причастность к совершенному в Варшаве злодеянию.

С другой стороны, дело Лыщинского, вынесенное на суд общегосударственного сейма, затронуло интересы различных группировок, боровшихся между собой.

Уже на гродненском сейме 1688 г. стало ясно, что давняя борьба вокруг трона отнюдь не закончилась.

Срыв сейма нисколько не помог разрядке политической атмосферы, и, когда 17 декабря 1688 г. в Варшаве открылся очередной сейм, сразу стало очевидным, что борьба разгорается с новой силой. Сейм прошел в нескончаемых спорах и ссорах и не принял решения ни по одному из вопросов, которыми он занимался, за исключением дела Лыщинского^[46].

В сейме действовали две группировки, во главе которых стояли сильнейшие магнаты. Королевская клика опиралась на могущественных князей из рода Пацов и ту часть шляхты, которая ими была подкуплена, преимущественно из кругов польского дворянства. Этому лагерю противостоял другой, представленный в большей части литовским дворянством, во главе которого выступал могущественный магнат Казимир Сапега.

В течение двух месяцев сейм занимался общеполитическими проблемами, в ходе обсуждения которых обстановка в сейме накалялась все больше. Споры, как обычно, принимали ожесточенный характер, дело доходило почти до потасовки, угрожая срывом сейма.

Вопрос о Лыщинском, процесс которого начался 11 февраля 1689 г., явился своего рода отдушиной, открыв которую, королевская клика рассчитывала охладить разбушевавшиеся страсти и добиться хотя бы кратковременного единства в сейме. Однако сразу же обнаружились разногласия между депутатами. Первым выступил епископ познанский Казимир Опа- линский с речью, полной грубых нападок и бранных слов по адресу атеистов. Опалинский настаивал на том, чтобы сейм утвердил решение епископского суда в Вильне по делу Лыщинского.

Епископ инфляндский Николай Поплавский начал оглашение этого решения, принятого в 1687 г. под его председательством в Вильне и обвинившего Лыщинского в атеизме. Теперь епископ также предлагал сейму утвердить это решение.

Но большинство дворян воспротивилось такому ходу дела, намеченного епископами. Они потребовали рассмотрения дела в сеймовом суде заново, независимо от решения епископского суда. Обойти этот протест не удалось. Чтение решения епископского суда было прервано. В этот же день и начался новый разбор дела в самом сейме.

15 февраля 1689 г. на сейме с большой речью выступил государственный обвинитель Великого княжества литовского Шимон Курович. Речь его свелась в основном к дословному повторению доноса Бржозки. Суть обвинения сводилась к тому, что в 15 тетрадях, изъятых у Лыщинского, им были собраны доводы против существования бога из сочинений древних и позднейших атеистов. Главной уликой Курович считал предъявленную Бржозкой запись Лыщинского на полях книги известного кальвинистского теолога XVII в. Генриха Альштедта: «ergo, non est Deus» («значит, нет бога»). И дальше Лыщинский, по словам Куровича, писал об Альштедте: «занимается словоблудием и плетет, что на язык попадет — этот легковер»^[47]. Курович зачитал донос Бржозки, в котором тот утверждал, что в своей рукописи Лыщинский отрицает существование бога, ангелов, ада и рая с возмездием за грехи и воздаянием праведникам. По его словам, «он сделал небо пустым, заселил его химерами, а человеческие души—разумные и бессмертные — он сравнял с животными». Далее Бржозка приписал Лыщинскому утверждение, что Ветхий и Новый завет — сочинения, написанные людьми, что они не более чем пустой вымысел.

После обвинения выступил с речью и сам Лыщинский. Он признал тетради, предъявленные ему, своими и объяснил, что в них он записал не только собственные мысли, но и рассуждения атеиста, чтобы лучше разобраться в том, что и как следует опровергать. Лыщинский заявил, что имеет доказательства своей веры в бога и настаивал на предоставлении ему права изложить их с помощью защитника, так как в том состоянии, в котором он находился, не чувствовал себя в силах самостоятельно выступить. Однако просьба о предоставлении ему защитника была сначала отклонена. Лыщинский стал убеждать суд, что он исполнен благочестивых помыслов, повторяя версию о якобы с полемической целью изучавшихся им доводах атеистов. Некоторые из судей предложили ему привести те доказательства в пользу существования бога, которые он мог бы противопоставить доводам атеистов. Тогда Лыщинский сказал: «В каждом роде вещей имеется наиболее совершенная. Так, в роде светил имеется наиболее совершенное из них, которым является солнце. В роде одушевленных наиболее совершенным является человек. В роде же вещей духовных имеется также наиболее совершенная, которая и есть бог»^[48]. Все это «доказательство» свидетельствует о том, что идея бога для Лыщинского была лишь логической, формальной категорией. «Доводы» Лыщинского, приведенные им на суде в пользу существования бога, совершенно теряют убедительность, если сравнить их с его пламенной, взволнованной аргументацией, когда он в своих произведениях отрицает существование бога^[49].

Речь на суде Лыщинский закончил новой просьбой о назначении ему защитника. Наконец суд снизошел до удовлетворения этого ходатайства.

К сожалению, в известных до сих пор источниках о процессе Лыщинского не сохранилось имени его защитника, который повел себя довольно смело. Он пытался сделать отвод суду на основании того, что обвиняемый подвергся незаконному задержанию. Однако это заявление было отклонено. Слушание дела было отложено до 18-го, а затем, по требованию защитника, до 25 февраля, когда он и произнес свою речь. В ней нет ничего существенно нового. Она строится на тех же доводах, которые приводил сам Лыщинский: 1) нет никаких доказательств того, что Лыщинский атеист или что он отступил от католической веры, 2) улики против обвиняемого искажены с преднамеренной целью погубить его, так как имеются лица, в этом заинтересованные, прежде всего Бржозка, который решил этим путем не только избавиться от необходимости заплатить свой давний долг Лыщинскому, но хотел обогатиться за счет подлежащего конфискации имущества обвиняемого^[50].

Защитник настаивал на том, что Лыщинский — благочестивый католик, исправно выполнял религиозные обряды, ходил на исповедь, был человеком честным, благородным и милосердным. Он говорил о том, что его подзащитный собирался построить в своем имении часовню, для чего заготовил уже и строительный материал. Он ссылался на завещание, которое Лыщинский составил вполне в христианском духе. Главные свои усилия защитник направил на обоснование утверждения, что атеизм есть разновидность ереси, «умственное заблуждение в сочетании со злой волей»^[51], а такое заблуждение ума требует не кары, а помощи для исправления. Защитник утверждал, что среди рукописей Лыщинского имелись и такие, которые свидетельствуют о богобоязненности автора. Однако эти рукописи, отобранные при аресте, в дальнейшем не фигурировали, так как это было бы невыгодно обвинителям. Заканчивалась речь призывом к милосердию, которого обвиняемый вправе ожидать от церкви, чей долг «вывести заблудших на верный путь», и от короля, который дарованием милостей «настолько же приближается к богу, насколько суровостью и мстительностью от него отдаляется». Защитник настаивал на том, чтобы обвиняемому было позволено очиститься от подозрений торжественной присягой^[52].

Обвинители возражали против такой присяги, требуя, чтобы присягу принес обвинитель. Резким нападкам подверглось и ходатайство защитника о королевской милости.

Прения сторон продолжались и на следующий день. В заключение выступил Андрей Хризостом Залуский. «Дух страшится мыслить, язык говорить!» — так начал он свою речь. Залуский пытался опровергнуть доводы защиты, изображал Лыщинского не только атеистом, но и величайшим преступником, оправдывал нарушение его дворянских привилегий и стремился обосновать беспощадный приговор суда. Он утверждал, что атеизм является преступлением более тяжким, чем бандитизм, грабеж, насилие, ересь, вероотступничество и т. п. Залуский требовал передачи дела для окончательного решения в духовный суд (ad forum spirituale)^[53]. Кроме Залуского, выступил и кардинал-примас Михаил Радзейовский. Он требовал для Лыщинского смерти «в пламени и мучениях» после того, как обвиняемый сам сожжет все свои рукописи.

Помимо епископов, выступили и светские магнаты. Они солидаризировались с прелатами. Воевода серадзский Пененжек в длинной речи описывал все подробности предлагаемой им казни: пусть Лыщинский держит в руках свои рукописи на костре, пока сам не сгорит заживо. Пепел же его предлагал он заложить в пушку и выстрелить в воздух, дабы «все знали, какова была судьба того, кто осмелился назвать святую троицу химерой»^[54]. Серадзского воеводу поддержали воеводы Познани и Калиша. По их мнению, пушку следовало повернуть на юг, в сторону неверных — турок^[55].

В своем последнем слове Лыщинский повторял уверения в своей невиновности, но в заключение, видимо, поняв, что у него нет больше надежд на сохранение жизни, он просил смягчения казни путем предварительного удушения.

28 февраля в сейме состоялось голосование. Некоторые из депутатов высказались за отсечение головы, кто-то предложил передать дело в папскую курию. Но большинство высказалось за предложение Радзейовского, поддержанное Залуским, о сожжении Лыщинского живым после мучительных пыток.

Король вынес решение, чтобы Бржозка и шесть свидетелей обвинения принесли торжественную клятву в том, что они обвинили Лыщинского не по злобе и что не утаили никаких его рукописей, которые могли бы способствовать смягчению его вины. После этой присяги 4 марта 1689 г. был оглашен приговор. Этот приговор гласил: «Его королевское величество с сенаторами и со своим преданным советом Коронным и Литовским, а также с земскими депутатами, назначенными в суд его королевского величества, принимая во внимание, что Лыщинский, обвиняемый дворянином Бржозкой — стольником вроцлавским и шестью свидетелями такого же сословия перед делегатом из сената и перед Варшавским земским судьей в явном страшном преступлении, в подлом атеизме, в отрицании существования божьего величия и пресвятой троицы, а также благословенной богородицы, пресвятой девы Марии, признается виновным… Его королевское величество и суд соизволил признать, что этот обвиняемый заслужил более тяжелые меры наказания, чем уголовные преступники, и соизволил приговорить к следующему: во-первых, атеистические его рукописи, которые он должен держать в правой руке, стоя на лобном месте, выстроенном на площади старой Варшавы, будут сожжены палачом. Сам же обвиняемый Лыщинский будет вывезен под Варшаву, там сожжен живьем на пылающем костре и будет обращен в прах.

«Для исполнения этого приговора (во-первых) король временно отсылает преступника в заключение до исполнения приговора. Во-вторых, имение обвиняемого подлежит разделу пополам между обвинителем и казной и будет конфисковано с сохранением прав жены, приобретенных ею до подачи судебного иска. Усадьба, в которой жил преступник и писал свои подлые рукописи преступной рукой, как мастерская умалишенного, должна быть сравнена с землей, а земля, на которой находилась эта усадьба, должна оставаться пустырем, ничего не рождающим, как предостережение, памятное на века. В-третьих, обвинителю, урожденному Бржозке — вроцлавскому стольнику, обеспечивается полная безопасность личности, вещей, всякого движимого и недвижимого имущества, где бы только оно ни находилось, сообразно к его общему иску»^[56].

Иезуиты и епископы добились своего. Лыщинского ожидал костер. Бржозку — обогащение за счет казненного. Епископы ждали наград из Рима.

Ряд авторов, обращавшихся к делу Лыщинского, повторяя слова Далерака, сообщает, будто папа Иннокентий XI признал расправу над Лыщинским несправедливой и, якобы, осудил за это Яна Собесского в письме к своему нунцию Кантельми. Далерак утверждает, что лично читал это письмо^[57]. Не исключено, что папа действительно написал такое письмо Кантельми, хотя, кроме упоминания Далерака, других данных о нем нет.

Однако, если это письмо и существовало, оно лишь подтверждает лицемерие папской курии, так как именно папский нунций оказывал решающее влияние на весь судебный процесс.

Неопровержимое свидетельство об этом оставил Залуский. В письме, написанном тотчас после вынесения приговора Лыщинскому, он сообщает, что еще в начале разбора дела в сейме нунций Кантельми созвал в своем дворце собрание епископов и «от имени папы со стенаниями заклинал присутствующих прелатов, чтобы они, если уж позволили светскому суду взять в свои руки дела религии, то по крайней мере не поступились бы своими духовными привилегиями… Согласились, что враг бога и природы должен быть судим как уголовный преступник, что и имело место»^[58]. Нет сомнений, что именно на этом собрании, которое происходило, вероятно, между 15 и 18 февраля, был разработан план осуждения Лыщинского как атеиста и сожжения его на костре. Были распределены и роли в осуществлении этого заговора. Письмо же папы, если оно действительно существовало, было лишь игрой в «христианское милосердие»^[59].

На деле же представители церкви сделали все, чтобы умножить страдания своей жерты. К физическим они добавили мучительные нравственные пытки. Был состряпан текст отречения и покаяния, который Лыщинского заставили произнести 6 марта в церкви св. Иоанна перед огромным числом собравшихся. Сначала выступил с речью-проповедью епископ Залуский. Под сводами старинной церкви гремели обвинения против атеиста, грозные предвещания «кары божией», которая постигнет всю страну и весь народ, «если бог не будет отомщен», если у него не вымолят прощения искупительной жертвой. Епископ призывал всех каяться и молиться, чтобы отвратить божий гнев. Когда экзальтация собравшихся была доведена до апогея, к Лыщинскому, посаженному на высоком помосте, поднялся познанский епископ Станислав Витвицкий, который заставил его повторять за собой заранее подготовленный текст отречения^[60].

По словам Залуского, после этого епископ нанес Лыщинскому 20 ударов плетью, а затем Лыщинский обратился к собравшимся с такими словами: «Не верьте дьяволу, который совратил меня, ибо он и вас может совратить. Мы не должны заниматься исследованием дел божьих, нет надобности видеть глазами вещи, скрытые от нас»^[61]. После этого Лыщинский, по словам дошедших до нас источников, признавал себя атеистом, подтверждал все статьи обвинения^[62]. Всем своим содержанием это отречение противоречит выступлениям Лыщинского на суде, совпадает с основными тезисами его обвинителей и, несомненно, состряпано ими^[63].

28 марта председатель сейма Радзивилл, маршал Великого княжества литовского, огласил Лыщинскому приговор. Король оказал осужденному «последнюю милость»: смертный приговор привести в исполнение не через сожжение живым, а через отсечение головы.

30 марта состоялась казнь. Залуский так описывает исполнение приговора: «Вывели его на место казни. Сначала издевались над языком и устами, которыми он жестоко оскорбил бога. Потом сожгли руку — это орудие омерзительного сочинения, далее — богохульные записи; наконец он сам, чудовище своего века, богоотступник и законопреступник, был сожжен в очистительном пламени, если только им можно умолить бога. Таков был конец преступника, дай бог, чтобы и преступления! Преступление, как многие рассказывали, могло бы глубоко укорениться в уме не одного и, несомненно, дало бы обильные плоды, если бы не такая примерная казнь, которая, подобно зиме, побила его рост»^[64].

В этом сообщении не все точно. Не сказано, что голова Лыщинского была отсечена на площади Старого рынка, где на костре до этого были сожжены рукописи и рука Лыщинского, после чего тело казненного вывезли за город, где приготовили другой костер, на котором оно было предано огню^[65].

В сообщении Залуского привлекает внимание вырвавшееся у него различие между «преступником» и «преступлением», которое, «как многие рассказывали, могло бы глубоко укорениться в уме не одного (Лыщинского, — Б. Р.) и, несомненно, дало бы обильные плоды (разрядка наша, — Б. Р.)». Это замечание бросает свет на значение взглядов Лыщинского в истории развития атеизма в Польше и Литве.

Феодально-католическая реакция торжествовала победу, уничтожив Казимира Лыщинского. Его имя было предано забвению. Для религиозных фанатиков и обскурантов он был страшен своим мятежным духом, своим свободомыслием.

Ненависть к окружавшему его миру насилия и лжи, лицемерия и ханжества Лыщинский выразил в латинской эпитафии, которую он написал самому себе и которую в завещании, составленном, очевидно, еще до ареста, он просил высечь на надгробном камне. Эта эпитафия фигурировала на процессе в качестве одной из улик против него, так как свидетельствовала об его атеизме. В ней говорилось: «Эй, путник! Не пройди мимо сих камней. Тебя ничто не оскорбит, если ты не оскорблен правдой. У камней ты научишься тому, что является правдой, которую люди и зная ее, все же выдают за ложь. Учение мудрых — сознательный обман»^[66].

Эти слова замечательно перекликаются с ныне впервые опубликованными фрагментами его трактата «О несуществовании бога». Эти фрагменты убеждают в смелости идей, которые Лыщинскому приписывали его обвинители. В отличие от даже наиболее радикальных своих предшественников, представителей свободомыслия, все же скрывавших свой атеизм за пантеистическими или деистическими высказываниями, Лыщинский решительно и открыто отмежевывается от веры в бога. По его словам, вера в бога наталкивается неизбежно на противоречие. Лыщинский видит его в том, что эта вера несовместима с разумом. Богословие, как он говорит, — «гаситель разума», отнимающий солнце у мира^[67].

Разум для Лыщинского— высший критерий истины. Но именно с разумом в непримиримом противоречии находится понятие о боге, поскольку ему приписывается невозможное, противоречивое. В этом утверждении слышится голос будущего века, прославленного торжеством рационализма.

Замечательно, насколько дальше своих современников ушел вперед Лыщинский. Он прямо заявлял о разрыве со всякой религией, доказывая небытие бога. Даже такой выдающийся польский философ, как современник Лыщинского Анджей Вишоватый, также признававший разум высшим критерием истины, пытался все же примирить разум с религией, стремился подчистить ее, освободить ее от явных несуразностей. Лыщинский же развивает идею полного отрицания религии с позиций рационализма.

Большой интерес представляет понимание Лыщинским сущности и происхождения религии. Исходя из идей греческих материалистов-атеистов о том, что религия — плод человеческого воображения, Лыщинский с материалистических позиций решает этот вопрос. Он заявляет, что бог не что иное, как химера, как порождение человеческого разума, и подчеркивает, что не видит в идее бога ничего, кроме предрассудка. «Бог и химера — одно и то же», — заявляет он^[68].

Его идея о том, что религия — плод творчества самого человека, приобретает особое звучание, когда Лыщинский использует те же термины, что и богословие, однако для утверждений, прямо противоположных по содержанию: «человек, — говорит он, — творец бога, а бог — творение и создание человека»^[69].

В материалах процесса (так называемая рукопись Упгагена) обвинителю Лыщинского Куровичу приписывается утверждение, что Лыщинский называл бога «химерой, несуразицей, пустым понятием, созданным самим человеком, химерическим бытием»^[70]. Ясно, что это утверждение перекликается с ныне опубликованным фрагментом.

Однако, замечательно, что для Лыщинского религия — не просто результат невежества людей, как обычно объясняли ее происхождение передовые рационалисты XVII в. «Религия, — пишет он, — установлена людьми безрелигиозными… вера в бога введена безбожниками», «страх божий внушен не имеющими страха, чтобы [их] боялись»^[71].

Лыщинский не боится распространить свое понимание религии на христианство. «Вера, которую считают священной [историей], является человеческой историей», — заявляет он^[72]. Ветхий и Новый завет он объявляет ложным^[73]. Утверждение о том, что всякая религия создана человеком, Лыщинский повторяет многократно. В рукописи Упгагена говорится, что «книжка Лыщинского, в которой он опровергает существование бога, содержит среди ряда других следующее утверждение: „Бог не является создателем человека, а человек — создатель бога, так как он [человек] создал себе бога из ничего»»^[74].

Но Лыщинский не ограничивается этой мыслью. Он отвечает на естественно возникающий вопрос о том, как же могла вера в ничто утвердиться в умах людей, что позволило ее создателям внушить ее людям. Его ответ на этот вопрос ставит Лыщинского в ряд самых передовых представителей атеистической мысли: «Простой народ удерживается в своем угнетении более мудрыми лживой верой о боге»^[75]. Таким образом, Лыщинский видит в религии средство угнетения, используемое власть имущими, которых он иронически называет «более мудрыми» (sapienitiores). Помимо «простого народа» он противопоставляет им «мудрых» (sapientes), под которыми подразумевает передовых мыслителей, атеистов и к которым, как ясно из дальнейшего, он причисляет и себя. Эти «мудрые», говорит Лыщинский, стремятся помочь народу освободиться от угнетения, но «более мудрые» так настоятельно поддерживают в народе религиозную веру, что он не понимает усилий «мудрых», которые «хотят его освободить с помощью правды» и которые «народом [же и] подавляются»^[76]. О своем отношении к «более мудрым», которых Лыщинский считает обманщиками народа, он пишет и несколько раньше, давая краткую, но предельно выразительную оценку всем попыткам обосновать религиозную веру: «учение, философское ли или логическое, объявляющее себя правильным учением о боге, — ложно. И наоборот — то, что осуждено как ложное, есть «правдивейшее»^[77].

В последней части дошедшего до нас отрывка трактата Лыщинский снова обращается к разуму как высшему источнику истины.

Разум является для него наиболее авторитетным судьей между религией и атеизмом. «Однако, мы не испытываем, — говорит Лыщинский, — ни в нас самих, ни в других… веления разума, свидетельствующего нам об откровении божьем»^[78]. Если, рассуждает он, такое «веление разума» было бы, то не существовало бы разногласий, возникающих по религиозным вопросам: «все бы соглашались, не сомневались, не противоречили бы Моисееву писанию и Евангелию (которое ложно), не было бы многих изобретателей различных сект и их последователей: Магомета и т. д. и т. п.»^[79].

«Такого внутреннего голоса веры (который, по утверждению Лыщинского, должен был бы говорить в каждом, если бы религия была истинной) в действительности не существует. Этот голос веры не только подвергается сомнению, но вызывает возражения, и не со стороны несмышленых (insapientibus), а со стороны мудрых, которые правильным рассуждением доказывают противоположное, как [и] доказываю я»^[80]. Таким образом, как и в начале, так и в конце, Лыщинский противопоставляет образ мыслей людей, называемых им «мудрыми», религии. Он подчеркивает, что отрицание религии идет не от «несмышлености», а напротив — от мудрости, от «правильного рассуждения» (recta ratione), неизбежно ведущего к противоположному (contrarium) религии пониманию.

Лыщинский не затушевывает своего атеизма, прямо подчеркивая противоположность религиозного и научного миропонимания. Это видно из его основного вывода: «Следовательно — бога нет!» («Ergo — non est Deus!»).

Анализ отрывков трактата Лыщинского «О несуществовании бога» позволяет по-новому осветить материалы процесса, критически оценить те высказывания, которые инкриминировались автору этого трактата. Теперь ясно, что эти высказывания, за небольшим исключением, совпадают с основными идеями Лыщинского, выраженными им в фрагментах его трактата.

Бржозка заявляет, что якобы Лыщинский «написал и учил», что «нет ни ангелов, ни неба, ни ада, ни хорошей, ни плохой вечности, ни награды добрым, ни наказания злым»^[81].

Отрицанием загробного мира, идеи божественного возмездия и воздаяния Лыщинский отвергал не только основной догмат христианства, но одну из центральных идей всякого религиозного мировоззрения.

По словам Бржозки, «человеческие души, разумные и бессмертные, он сравнял со скотскими [душами]»^[82]. Таким образом, наряду с отрицанием существования бога и загробного мира Лыщинский отвергал также веру в бессмертие души.

Бржозка приводит неясное указание, будто Лыщинский «заселил место обитания бога химерами» (boskie miejsce zasadzit chymerami)^[83]. Теперь, когда мы располагаем фрагментами трактата Лыщинского, в котором он называет химерой всякую идею о боге или других сверхъестественных сущностях, можно считать несомненным, что Бржозка неверно изложил мысль Лыщинского. Последний писал, что те, кто представляют себе в небе бога, ангелов и т. п., заселяют его химерами.

Есть в доносе Бржозки и интересное указание на конструктивные идеи Лыщинского, который, очевидно, не ограничивался отрицанием религиозных представлений. Он шел дальше. Он создал свою теорию общественного устройства, основой которого была, очевидно, свобода. Нам уже известно, с каким горьким чувством Лыщинский пишет об отсутствии свободы в современном ему обществе. Он и религию связывает, как мы видели, с несвободой и видит в религии одно из главных средств угнетения народа. Из слов Бржозки можно также понять, что главной идеей Лыщинского об обществе была идея гражданской свободы. Ее он противопоставлял феодальному устройству мира, основанному на принципе иерархии. Об этом говорят следующие слова Бржозки: «Порядок всего мира, самим господом богом установленный в виде стольких классов, властей и царств, он спутал с гарамантами (народ в древней Африке), желая иметь мир без правителя, города без начальника, народ без государя, храмы без священника, капитолии без судьи»^[84].

Возможно, в Лыщинском следует видеть представителя ранних анархических идей, проникнутых духом отрицания всякой власти, утописта, мечтавшего о столь высоком развитии человеческой личности, о такой полной общественной свободе, в условиях которой будут жить люди будущего, что всякое принуждение, по его представлениям, окажется лишь помехой к полному раскрытию заложенных в каждом человеке способностей.

Однако, был ли Лыщинский мечтателем, замыкавшимся в «башне из слоновой кости», в своем собственном умственном мире?

Надо сказать, что до сих пор поддерживалось именно такое представление, будто Лыщинский писал для себя или, в лучшем случае, для умножения своего «литературного наследства», которое оставлял будущим поколениям^[85].

Материалы по делу Лыщинского такую точку зрения опровергают.

В письме, посвященном делу Лыщинского, Залуский писал своему другу: «дошла молва, что оно (т. е. «преступление» Лыщинского, — Б. Р.) пустило глубокие корни в душах некоторых»^[86]. Рассказав о расправе над Лыщинским, Залуский восклицал: «таков был конец преступника, о если бы — и преступления!»^[87].

На распространение атеистических идей в умах современников Лыщинского указывает и обвинительный манифест против него, оглашенный на сейме, составленный, по-видимому, не без участия того же Залуского. В этом манифесте прямо говорится об учениках и последователях обвиняемого, о том, что его «пагубные идеи» распространились в среде молодежи^[88].

Бржозка обвинял Лыщинского в том, что он «стал открыто заражать этой наукой [атеизмом] невинных людей, как в молодом, так и в зрелом возрасте», говорил о его «учениках», упоминал о кафедре, которую называл «кафедрой заразы», о школе, в которой Лыщинский преподавал^[89]. Бржозка называл Лыщинского «безбожным учителем атеистов» и утверждал, что он написал «целые тома» о том, «что нет господа бога ни на небе, ни на земле»^[90].

В обвинительной речи Куровича говорится, что Лыщинский «написал своей рукой целые тома, из которых только 15 тетрадей (sexternow) достались пану стольнику вроцлавскому. Большая же часть с сочинениями, наиболее чернокнижными, осталась до сих пор у обвиняемого». И далее: «Кого учил по этим книгам этот ядовитый учитель и кого имел последователями своей науки, это он обязан открыть перед судом»^[91].

В ходе его процесса не раз было упомянуто, что Лыщинский следовал безбожным учениям древних и «заморских атеистов».^[92] По заявлению Бржозки, оглашенном Куровичем, Лыщинский развивал свои идеи «не пифагорействуя, а эпику рействуя»^[93]. Вспомним, что имена Эпикура и Лукреция были у средневековых богословов жупелом, которым они бранились и угрожали идейным противникам церковной ортодоксии, обвиняемым в безбожии.

Идеи Лыщинского, действительно, проникнуты смелым духом отрицания сверхъестественного, духом того богоборчества, которое отличает великого греческого материалиста, чьи идеи, в интерпретации автора «О природе вещей», являлись прочной базой для передовых мыслителей последующих времен.

Интересно и упоминание Куровичем имени замечательного материалиста и атеиста Лючилио Ванини, погибшего на костре инквизиции в 1619 г. Лыщинского Курович объявил его последователем.

Возможно, что это упоминание не лишено основания.

Философские сочинения Ванини, его книга «Об удивительных тайнах природы — царицы и богини смертных», изданная в 1616 г. и внесенная в папский индекс, была известна в кругах передовых людей XVII в. Мысли Лыщинского о роли религии как орудия, позволяющего «сильным мира сего» удерживать народ в рабстве и страхе, как бы прямо повторяют идеи Ванини, который пишет, что «известные же законы (подразумевается религия, — Б. Р.) являются лишь вымыслом и насмешкой, утвержденными государями в целях воспитания подданных и жрецами ради почестей и из жажды к золоту»^[94]. Эта мысль получает у Ванини дальнейшее развитие и почти дословно совпадает со словами Лыщинского о том, что «простой народ удерживается в рабстве из страха перед высшим существом»^[95].

У Лыщинского имеются и другие утверждения, созвучные идеям Ванини. Так, последний пишет, что догмы религии подтверждаются «вовсе не чудесами, а только писанием, подлинник которого, однако, нигде не найден», и что это писание «выдает чудеса за действительность и обещает воздаяние за добрые и злые дела». Однако это воздаяние религия обещает лишь в будущей жизни, «чтобы ее обман не мог быть открыт. Ведь кто оттуда… возвратился?»^[96].

Ход рассуждений у Лыщинского и у Ванини как бы раскрывает основной тезис Лукреция Кара о том, что «страх порождал богов».

Казимир Лыщинский выступил как представитель городской интеллигенции, еще слабой в условиях Польши XVII в., но уже являющейся носительницей нового миропонимания, которое бросало вызов религиозному фанатизму и реакции.

Лыщинский был смелым глашатаем критического рационализма XVII в., продолжателем лучших традиций передовой философской мысли. Рядом с именами бесстрашных борцов против религиозного обскурантизма, жертв инквизиции, — Джордано Бруно и Лючилио Ванини, по праву должно стоять имя замечательного мыслителя XVII в. Казимира Лыщинского, сожженного на костре за атеизм.

ФРАГМЕНТЫ ТРАКТАТА КАЗИМИРА ЛЫЩИНСКОГО «О НЕСУЩЕСТВОВАНИИ БОГА»^[97]

De non Existentia dei

1. Adjuramus Vos, о Theologi per Deum vestrum, an non his extinguitis Lumen rationis, an non tollitis solem de mundo, an non detrahitis de coelo Deum vestrum dum impossibilia Dei attribuitis, attributa et praedicata Dei contradictoria.

2. Homo est Creator Dei atque Deus est Creatura et Factura hominis. Homines sic sunt Creatores et Factores Dei neque Deus est ens reale sed rationis et quidem Hymericum, atquidem et Deus et hymera idem est.

3. Religio fundata ab hominibus sine religione ut si velut sine Deo colan- tur. Pietas in Deum inducta ab impiis. Timor Domini infusus a non timentibus ut timeantur. Fides quae dicitur Divina est humana historia. Doctrina sive Logica sive Philosophica quae se jactat de Deo docere vera est falsa. E contra, quae ut falsa damnata est verissima.

4. Populus simplex a Sapientioribus figmento fidei de Deo decipitur in oppressione sui et tamen hanc sui oppressionem ita conservant, ut si sapientes velint illos veritate ab hac oppressione liberare a populo opprimerentur.

5. Atqui non experimur in nobis ipsis nec in aliis hoc dictamen rationis certificans nos de Dei revelatione si enim in nobis esset, omnes assentirentur пес dubitarent пес contradicerent Moysi Scripturae et Evangelio (quod est falsum), nec essent varij variarum sectarum Inventores earumque sectatores Machometes etc etc Sed non scitur et non solum dubitatur sed contradicitur ne dum ab insapientibus sed a sapientibus qui recta ratione contrarium demonstrant, ut Ego demonstro.

ERGO NON EST DEUS.

«О несуществовании бога»

1. Заклинаем вас, о богословы, вашим богом, не погасили бы вы свет разума, не отняли бы солнце у мира, не стащили бы вы с неба бога вашего, покуда вы приписываете богу невозможное, противоречивые признаки и свойства бога (4, 24—28)^[98].

2. Человек — творец бога, а бог — творение и создание человека. Люди, таким образом, — творцы и создатели богов, и бог является не действительной сущностью, а [произведением] разума и к тому же химерическим, и поэтому и бог и химера — одно и то же (11, 32—36).

3. Религия установлена людьми безрелигиозными, для того чтобы они почитались… (далее текст не вполне ясен). Вера в бога введена безбожниками. Страх божий внушен не имеющими страха, чтобы [их] боялись. Вера, которую считают священной, это человеческая история. Учение, философское ли или логическое, объявляющее себя правильным учением о боге, — ложно. И наоборот — то, что осуждено как ложное, есть правдивейшее (77, 37 и 7—5).

4. Простой народ обманут в своем угнетении более мудрыми лживой верой о боге, и они так поддерживают ее в его [народе] угнетении, что если мудрые хотят их^[99] [народ] освободить с помощью правды от этого угнетения, они народом [же и] подавляются (72, 6—10).

5. Однако мы не испытываем ни в нас самих, ни в других этого веления разума, утверждающего нас в откровении божьем, ибо если бы оно было в нас, все бы согласились, не сомневались, не противоречили бы Моисееву писанию и Евангелию (которое ложно), не было бы многих изобретателей различных сект и их последователей — Магомета и т. д. и т. п. Однако, оно не известно [веление разума] и [откровение божье] не только подвергается сомнению, но вызывает возражения, и не со стороны несмышленых, а со стороны мудрых, которые правильным рассуждением доказывают противоположное, как доказываю и я.

Следовательно — бога нет (12, 11—20 и 23).

1. Historische und ausführliche Relation von dem Gefängnis und Tode Casimiri Liszynski…, 1689 (в дальнейшем: Relation). ↑
2. A. Ch. Zaluski. Epistolae historico-familiares, t. I. 1709 (в дальнейшем: ZE). ↑
3. A. Ch. Zaluski. 1) Sentencja w sprawie Łyszczynskiego, atheismi accusati. Mowy seimowy. Kalisz, 1718; 2) Kazanie w Warszawe 6 marca 1689 ex occasione P. Łyszczynskiego do atheisma oskarzonego i osądzonego na publicnych supplikacjach. Warszawa, 1696. ↑
4. А. Кгžyžanowski. Dawna Polska, I. II. Warszawa, 1857, стр. 265—267 (имя защитника неизвестно). ↑
5. Kazimierz Łyszczynski. Supplika pisana do krola Jana w wiezieniu z Wilna 1688. В кн.: Zrodła do dziejow Polski, wyd. M. Malinowskiego и A. Przezdzieckiego, t. II. Wilno, 1844 (в дальнейшем: Malinowski), стр. 449. ↑
6. A. Кгžyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 283—291; L. Т. Тriррlin. Tajemnice spoleczenstwo wykryte w sprawach kryminalnich krajowich, t. I. Wroclaw, стр. 2—17. ↑
7. Mowa Symona Kurowicza, instigatora w. Ks. lit. przy sprawie ateisty Kazimierza Łyszczynskiego podsedka brzeskiego na sejmie warszawskim miana dnia 15 lutego, 1689 roku. В кн.: Malinowski, стр. 433—449. — Кржижановский упоминает «Извещение» о внесении дела Лыщинского на сейм 15 февраля 1689 г., которое «имеется в рукописном дневнике сейма» (A. Кгžyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 260). Он указывает, что «Извещение» он получил от ученого Игнаца Лойолы Рихтера. «Извещение» и представляет собой обвинительный акт, зачитанный Шимоном Куровичем. ↑
8. ZE, стр. 1120; A. Кгžyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 273—275. ↑
9. Неизвестно, на чем основано глухое упоминание о том, что «вся документация по делу Лыщинского хранилась в библиотеке Уффенбаха» (W. Krasinski. Historical sketch of the rise, progress and decline of the Reformation in Poland, v. II, London, 1840, стр. 413). Захарий Конрад Уффенбах — известный библиофил начала XVIII в. В его библиотеке, являвшейся одной из лучших в тогдашней Европе, имелось большое число рукописей. В дальнейшем бóльшая часть его библиотеки вошла в состав библиотеки Геттингенского университета. ↑
10. J. В. Niеmеierus. Dissertatio de existentia Dei. Helmstadii, 1689; § 25; Abichtius. Dissertatio de damno atheismi in Republica. Lipsiae, 1703, § 7; Observationes Miscellanaeae Lipsienses. (Vermischte Gedanken über allerlei theologisch-politisch-hislorische Materialien). Leipzig, 1712, p. VI, стр. 488; J. Weber. Die beurtheilte Atheisterey. Leipzig, 1712, стр. 10. ↑
11. G. Arnoldus. Historia ecclesiastica, t. II, 1764, стр. 578; J. F. Reinhardus. Theatrum prudentiae. 1768, стр. 202; Dalerac. Les Anecdotes de Pologne ou Mémoires secrets du regne de Jean III Sobieski, t. II. [Amsterdam], 1699, стр. 344 и сл. — До последних лет о Лыщинском имеются лишь краткие упоминания в исторических сочинениях о Польше времен Яна III Собесского или в истории польской литературы того времени: Г. С. Бандтке. История государства польского, т. III. СПб., 1830; G. F. Coyer. Histoire du roi de Pologne Jean III Sobieski, t. III. [Paris], 1761, стр. 98 и сл.; t. IV, стр. 22 и сл.; J. de Jоnsас. Histoire de Stanislaw Jablonowski. Lipsk, 1774, стр. 37—60; W. Krasinski, ук. соч., т. II, стр. 412 и сл.; N. A. de Sаlvandу. Histoire du roi Jean Sobieski et de la Pologne. Paris, 1844, стр. 625; S. Schmid. Histoire chronologique de Pologne. Paris, 1725, стр. 285 и сл.; A. Brückner. Geschichte der polnischen Lileralur, Bd II. Leipzig, 1909; P. Chmielоwski. Historija literatury polskiej, t. II. Warszawa, 1900; St. Tarnоwski. Historija literatury polskiej, t. II. Kraków, 1900. — Следует упомянуть и об исторической повести, посвященной трагической судьбе Лыщинского: Ad. Krechowiecki. Mrok (z cyklu «О tron» cz. IV). Warszawa, 1905. ↑
12. A. Kržyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 225—294. ↑
13. «… bez wahania się albo zatwierdzič wyrok przez który nasi przodkowie, duchowni i swieccy… okrutnie straci I i Kazimierza Łyszczyńskiego» (A. Kržyžanowski, ук. соч. т. II, стр. 228). ↑
14. Там же. ↑
15. Там же, стр. 229. ↑
16. В 1952 г. в докладе на научном заседании Музея истории религии и атеизма АН СССР, посвященном 20-летию Музея, нами была сделана попытка показать Лыщинского как борца за атеизм. В таком же плане представили фигуру Лыщинского польские авторы — И. Козловский в своей заметке в журнале «Swiat» (№ 25, 1952) и В. Блахут в журнале «Problemy» (№ 1, 1953). В 1955 г. польское издательство научно-популярной литературы выпустило брошюру, посвященную Лыщинскому (J. Wiеlоwski. Sprawa Kazimierza Łyszczyńskiego. Warszawa, 1955), а в 1957 г. литовский историк Й. Юргинис опубликовал новую работу о Лыщинском как об основоположнике литовского атеизма (J. Jurginis. Kazimieras Lyščinskis — ateizmo pradinmkas Lietuvoje. Vilnius, 1957). К сожалению, в этой работе, где приведены некоторые новые сведения о жизни и процессе Лыщинского, не всегда указаны источники. То же относится и к упомянутой работе Вьеловского, не претендующей, впрочем, на научный характер. ↑
17. Польский историк религии и атеизма А. Новицкий опубликовал 5 фрагментов из обнаруженных им рукописных материалов, которые мы в настоящей статье и воспроизводим (A. Nowicki. Pięc fragmentow z dzieła «De non existentia Dei» Kazimierza Łyszczyńskiego (według rekopisu Biblioteki Kornickiej, № 443). Euhemer, Przegląd religioznawczy, Warszawa, z. I, № 1, listopad — grudzień, 1957, стр. 72—76. ↑
18. Dаlегас, ук. соч., т. II, стр. 165—169. ↑
19. Далерак пишет: «Благоприятное для Марии-Казимиры решение было облегчено еще тем, что Иннокентий XI не хотел сделать кардиналом епископа Бовэ, на чем настаивал Людовик XIV; кандидатура тестя Собесского явилась, таким образом, желанным выходом из затруднения» (Dаlеrас, ук. соч., т. II, стр. 167). ↑
20. A. Kržyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 241. ↑
21. ZE, стр. 775 ↑
22. А. Кгžyžanowski, там же. ↑
23. J. Jonston. Constantia naturae. Amstelodami, 1632. ↑
24. Его автобиография напечатана в «Bibliotheca antitrinitarium» (ed. Sandius, Amstelodami, 1682). ↑
25. J. Jurginis, ук. соч., стр. 5. ↑
26. Там же. ↑
27. Ф. Энгельс. Крестьянская война в Германии. В кн.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 361. ↑
28. Имена его братьев: Матвей, Петр и Викентий. ↑
29. Л. Лыщинский. Дворянский род Лыщинских. СПб., 1907, стр. 15, № 5. ↑
30. Там же, стр. 16, № 12. ↑
31. Особенно недостоверной кажется справка об отце. Ведь в начале ее говорится, что он занимал должность брестского городского судьи, а в конце ее сообщается, что король предоставил ему как особую милость вакантное место брестского подсудьи. Здесь явная ошибка. Можно предположить, что в 1682 г. Иероним Лыщинский получил должность подсудьи, еще не будучи судьей, а позднее получил повышение. Видимо, такое понимание и следовало бы принять, если бы не одно существенное обстоятельство: одновременное назначение на одинаковую должность в 1682 г. и отца, и сына. Если даже допустить, что были две одинаковые вакантные должности, такое назначение обоих на эти места необходимо признать невозможным: это было бы с точки зрения польско-литовского шляхтича XVII в. не «наградой за заслуги», а тяжелым оскорблением, к чему, по-видимому, у короля никаких оснований не было. Исправить эту ошибку, не имея в руках первоисточников, о которых составитель родословной не дает точных данных, ограничившись упоминанием о «семейном архиве», не представляется возможным. Можно бы было предположить, что составитель родословной допустил описку, назвав должность, предоставленную Иерониму, «подсудья», в то время как следовало «судья». Но и это маловероятно, так как в таком случае одновременно был бы назначен судьей — отец, а его помощником — сын, что даже по понятиям XVII в. нельзя было считать приемлемым. ↑
32. L. Bittner и L. Gross. Repertor. der diplomat. Vertreter, Bd. I, стр. 384. ↑
33. J. Wielowski, ук. соч., стр. 17. ↑
34. Там же, стр. 21. ↑
35. Там же, стр. 26. ↑
36. Специальные разыскания в материалах Виленской иезуитской академии позволили нам обнаружить рукописную книгу под названием: «Академические лауреаты, или книга, содержащая порядок представления и список представленных к степени доктора, лиценциата, магистра и баккалавра в старинной Виленской академии общества Иисуса с 1650 г.» (Laurae Academicae seu liber continens ritum promovendi et Catalogum Promoto- rum ad Gradum Doctoratus, Licenciatus, Magisterii et Baccalaureatus in Alma Academia Vilnensi Societatis Jesu ab a. 1650). Имени Казимира Корчак-Лыщинского в этих списках не оказалось. ↑
37. По словам Й. Юргиниса, «студент Лищинский высмеивал догматы католической церкви и критически высказывался по некоторым вопросам религиозной идеологии. Обвиненный в атеизме, он вынужден был уйти из Академии» (Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. М., 1955, стр. 744). Эти утверждения историками не подтверждаются. Несколько иначе пишет об этом Й. Юргинис в своей специальной работе о Лыщинском, где сообщает, что «после 12 лет учебы Лыщинский, не пройдя посвящения, ушел из Академии и из Ордена» (J. Jurginis, ук. соч., стр. 18). Однако данных о том, что Лыщинский был членом Ордена, не существует, и, если бы это было так, вряд ли этот факт мог остаться неиспользованным его обвинителями на процессе. ↑
38. Theatrum Europaeum, Leipzig, 1699, т. XIII, стр. 1006, § 10. ↑
39. ZE, стр. 1057. ↑
40. Там же. ↑
41. ZE, стр. 1059. — Залуский сообщает, что срыв сейма был произведен, «как подозревали, по приказу королевы», в связи с обсуждением вопросов династического характера. ↑
42. J. Jurginis, ук. соч., стр. 30. ↑
43. Там же, стр. 30—31. ↑
44. Там же, стр. 32. ↑
45. G. F. Coyer, ук. соч., т. III, стр. 172. ↑
46. А. Kržyžanovvski, ук. соч., т. II, стр. 260. ↑
47. Там же, стр. 263. ↑
48. «In omni genere entium datur ens perfectissimum. Exempli gratia in genere aslrorum, datur ens perfectissimum quod est sol. In genere animantium datur ens perfectissimum quod est homo. In genere entium intellectualium datur ens perfectissimum, quod est Deus» (A. Kržyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 264). ↑
49. См. ниже, стр. 191 и сл. ↑
50. A. Kržyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 265. ↑
51. «Error in intellect!! et pertinacia in voluntate» (A. Kržyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 264—265). ↑
52. Там же, стр. 266—267. ↑
53. Там же, стр. 271. ↑
54. J. Jurginis, ук. соч., стр. 39. ↑
55. Там же, стр. 40. ↑
56. ZE, стр. 1120. ↑
57. Dаlегас, ук. соч., т. II, стр. 347. ↑
58. ZE, стр. 1137. — Слова нунция, что епископы «позволили своему суду решать дела религии», следует понимать в том смысле, что на сейме епископу Поплавскому не позволили огласить решение Виленского духовного суда и оно не было внесено в протоколы сейма. ↑
59. О том, что Кантельми держал курию все время в курсе дела Лыщинского, упоминается в документах (см.: Relacye nuncziuszow apostolskich о Polsce od г. 1548 do 1690, t. II. Warszawa, 1864, стр. 507, 508, 522). ↑
60. ZE, стр. 1130. ↑
61. Там же. ↑
62. I. К. Rubinkоwski, Janina zwycięskich triumpfow. Poznan, 1744, стр. Gg. 3. ↑
63. А. Кржижановский (A. Kržyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 277—278) считает, что Лыщинский лишился рассудка после вынесения ему приговора и что, таким образом, его отречение было произнесено им в невменяемом состоянии. Свидетельств об этом в источниках нет. Версию же эту польский историк создал для того, чтобы на Лыщинского не могла пасть «тень атеизма», от чего Кржижановский его всячески «оберегает». Можно отметить, что такую же версию выдвинул еще Годфрид Арнольд, писавший в самом начале XVIII в. (G. Аrnоldus, ук. соч., т. II, стр. 578). ↑
64. ZE, стр. 1137. ↑
65. A. Kržyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 279; ср.: J. Jurginis, ук. соч., стр. 42. ↑
66. «Heus, viator! Lapides istos, cave, praetereas! Nihil ad hos offendes, nisi veritale offenderis. Disces a saxis verum, quod homines, etiam qui sciunt id esse verum, docent esse falsum. Doctrina sapientium prudens est mendacium!» (Relation, стр. 139). ↑
67. См.: A. Nowicki, ук. соч., стр. 73—74, № 1. ↑
68. Там же, стр. 74, № 2. ↑
69. Там же. ↑
70. «Chymeram, monstrum, numen inane, creaturam hominis, ens chymericum» (там же, стр. 73). ↑
71. Там же, стр. 74, № 3. ↑
72. «Fides quae dicitur Divina est Humana historia» (там же). ↑
73. «Moysi Scripturae et Evangelio (quod est falsum)» (там же). ↑
74. «Deus non est creator hominis, sed homo est creator Dei, quia Deum sibi finxit ex nihilo». Это утверждение приписывает Лыщинскому и автор Relation, стр. 125, и позднее другие исследователи (J. Тhоmasius. Diatribe historico-philosophica de atheismo sive historia atheismi. Altorfi, 1713; J. D. SeуIer. Acta Lyszczynski. Krolewiec, 1740, стр. 7, § 6 и др.; см.: A. Nowicki, ук. соч., стр. 73, прим. 5). ↑
75. «Populus simplex a sapientioribus figmento fidei de Deo decipitur in oppressione sui» (A. Nowicki, ук. соч., стр. 74, № 4). ↑
76. «… et tamen hanc sui oppressionem ita conservant, ut si sapientes velint illos veritate ab hac oppressione liberare a populo opprimerentur» (там же). ↑
77. Там же, № 3. ↑
78. Там же, № 5. ↑
79. Там же. ↑
80. Там же. ↑
81. А. Кržyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 287. ↑
82. Там же. ↑
83. Там же. ↑
84. «Swiata całego regimen od samego Pana Boga in tot classes et regnorum et monarchiarum sporząňdzone, z Garamantami (lud w starožytnej Afryce) pomieszal, chcąc mieć orbem sine rectore, urbes sine praetore, populum sine principe, templa sine pontifice, capitolia sine judice» (там же). Упоминание о гарамантах не вполне ясно. Андрей Новицкий (A. Nowicki, ук. соч., стр. 75) предполагает, что Лыщинский «мог слышать об утопии эпохи Возрождения Мамбрина Розеа под заглавием „Элогия о гарамантах”» и что Бржозка имел в виду эту утопию. «Капитолии» упомянуты, по-видимому, как место суда. В древности у римского Капитолия приводили в исполнение смертный приговор (сбрасывали с Тарпейской скалы) или заключали в темницу при храме Согласия и Карцера. ↑
85. J. Jurginis, ук. соч., стр. 44. ↑
86. «… quod altes radices in animis quorundam egisse fama tulit» (ZE, t. I, стр. 1137). ↑
87. «Hic finis scelesti hominis fuit, utinam et sceleris!» (там же). ↑
88. A. Kržyžanowski, ук. соч., т. II, стр. 285. ↑
89. Там же, стр. 286. ↑
90. Там же, стр. 288. ↑
91. Там же. ↑
92. Там же, стр. 285. ↑
93. Там же, стр. 286. ↑
94. «Caeteras vero Leges nonnisi figmenta et illusiones esse asserebant… a principibus ad subditorum paedagogiam excogitatas et a sacrificulis ob honoris et auri aucupium confirmatas» (cm.: L. С. Vanini. De admirandi Naturae regina deaque mortalium arcanis. Lutetiae, 1616, стр. 366)… ↑
95. «Atque ita rusticana piebacula in servitio coercetur, ob metum supremi Numims» (там же). ↑
96. Там же. ↑
97. Рукопись хранится в Корницкой библиотеке (Польская Народная Республика). ↑
98. Цифры в скобках означают страницы и строчки рукописи. ↑
99. Очевидно, ошибочно, следовало бы: «его» («ilium»). ↑