Итальянский вольнодумец XV в. Филиппо Буонаккорзи (Каллимах)

Во второй половине XIX и начале XX в. был опубликован ряд крупных трудов, начиная с известной монографии Г. Фойгта^[1] и кончая исследованиями Р. Саббадини^[2], посвященными истории гуманизма в Италии. Они нарисовали общую картину этого движения как явления решительно прогрессивного, антифеодального и антицерковного и охарактеризовали тех гуманистов, которые казались наиболее интересными и крупными. Во втором и особенно в третьем десятилетии нашего века, в сочинениях Ф. Олджати, В. Забугина, Дж. Тоффанина^[3] и др., в решительном противоречии с взглядами Фойгта, Саббадини и их единомышленников, отрицался антифеодальный и антицерковный характер гуманизма, подчеркивались его связи со средневековой идеологией и его религиозная направленность.

После второй мировой войны и краха фашистских режимов этот реакционный пересмотр взглядов на гуманизм особенно явно обнаружил свою полную научную несостоятельность и постепенно отпал, оставив, однако, определенные следы. В Западной Европе исследователи послевоенных лет хотя еще не решаются безоговорочно принять прежнюю характеристику гуманизма, как революционного и прогрессивного явления, но и не могут отстаивать «новых» явно обанкротившихся взглядов на него. В этот период появилось очень мало крупных работ, вводящих в оборот сколько-нибудь обширные источники. Исключение составляют только содержательные работы X. Барона^[4], но они относятся к ограниченному периоду времени (конец XIV—начало XV в.) и исследуют один основной вопрос — политическую идеологию, и интересные работы Дж. Саита^[5], носящие чисто историко-философский характер. Единственным значительным общим трудом является монография Е. Гарина^[6], но и она дает мало нового. Автор этой работы стремится согласовать прежний взгляд на гуманистов, как на представителей прогрессивно-революционной идеологии, с более «новой», хотя уже в основном преодоленной оценкой их как деятелей церковнобогословских, обновляющих, а не сокрушающих старую феодальную идеологию.

При таком состоянии буржуазной историографии и сегодня, через сто лет после выхода в свет книги Фойгта, во всех случаях, когда надо получить проверенные данные о гуманистах и их сочинениях, приходится прибегать либо к этой книге, либо к сводным работам Ш. Монье^[7], В. Росси^[8] или Р. Саббадини^[9], хотя в этих книгах устарели не только аргументация и материал, но и самый выбор персонажей и определенных сторон их деятельности. В период империализма буржуазия особенно стала поднимать на щит «сильную» личность, ее идеологи искали в гуманистах предков такой личности, прославляя и изучая тех из гуманистов, которые этому идеалу соответствовали. Так делался своеобразный «отбор» гуманистов и их сочинений буржуазными исследователями. В обстановке все растущей реакционности буржуазии те из гуманистов, которые не ограничивались умеренной критикой старой идеологии, а осмеливались решительно стать на революционные позиции, выдвинуть лозунги материалистические и, еще более, антицерковные или антирелигиозные, в общепринятый список не попадали, их замалчивали, их произведения не издавали и не изучали.

Естественно, что буржуазная историография начала XX в. не изменила в этом отношении сколько-нибудь радикально положения. Список привлекающих внимание гуманистов оставался в основном старым, гуманисты, революционно настроенные, воинствующие материалисты и атеисты в него не входили. Поэтому напрасно искать в школьных учебниках или даже в подробных сводных работах упоминание о Филиппо Буонаккорзи, более известного под прозвищем Каллимако Эспериенте, что в переводе с варварского соединения греческого и латинского языков означает «опытный красивоборец».

Каллимаху посвящено несколько статей узко специального характера, издано несколько его работ, то там, то здесь мелькает упоминаемое мимоходом его; имя, но сколько-нибудь полной и обширной монографии о нем нет. Из его произведений издано только то, что носит в основном более или менее узко местный характер, а именно то, что относится к его деятельности в Польше или к его разработке истории Венгрии.

После имеющей сугубо предварительный характер, вышедшей 60 лет тому назад краткой статьи Дж. Уциелли^[10] (1898) опубликована только совсем небольшая статья Дж. Далла Санта (1913)^[11], в которой дается его характеристика как итальянского гуманиста и не обрисовывается его личность в целом. В обширной двухтомной монографии В. Забугина (1909— 1910), посвященной Джулио Помпонио Лето, в своей гуманистической деятельности тесно связанному с Каллимахом, и в ее более поздней русской переработке (1914 г.)^[12] имя Каллимаха упоминается многократно и о нем сообщается много сведений, но общей характеристики или биографии его не дается.

В 20—30-х годах XX в. интерес к Каллимаху возник в связи с польской историей. Ему, как польскому деятелю, было уделено внимание в статье крупнейшего итальянского историка А. Сапори^[13]. В 1930 г. вышла небольшая монография Дж. Агостини о политической деятельности Каллимаха в Польше^[14] и, наконец, в 1934 г. появилась содержательная, но совсем конспективно-краткая статья польского исследователя Б. Кечковского о Каллимахе как философе^[15].

В 1943 г. в Польше опубликовано специальное исследование И. Гарбачека о Каллимахе как о польском дипломате^[16], в 1948 г. вышла работа К. Куманецкого о риторике Каллимаха^[17], а в 1953 г. — монография того же исследователя, в течение ряда лет специально изучавшего творчество гуманиста, о его поэтических произведениях^[18].

В 1954 г. Польской Академией наук была проведена специальная сессия, посвященная Каллимаху^[19]. В Польше появилось также несколько работ, посвященных надгробному памятнику Каллимаха^[20].

Все эти работы носят частный характер и совсем не затрагивают вопроса о месте Каллимаха в общем развитии гуманизма.

Еще хуже дело обстоит с изданием многочисленных трудов Каллимаха. Некоторые из них, в основном носящие политический и исторический характер, дошли до нас в изданиях XVI в. и весьма трудно находимы. Другие были переизданы в XIX в.^[21] Небольшая часть сочинений Каллимаха издана критически в последние годы^[22].

Впрочем опубликованные произведения фрагментарны и не дают полного представления о творчестве гуманиста.

Настоящая небольшая статья отнюдь не претендует на полное освещение жизни и деятельности Каллимаха, она только ставит себе задачу — обратить внимание всех интересующихся вопросами истории культуры на него, как на наиболее смелого и наименее известного из итальянских гуманистов XV в., может быть единственного из них, который в полной мере заслуживает наименования материалиста и атеиста.

Филиппо Буонаккорзи родился 2 мая 1437 г. в Сан Джиминьяно (Тоскана) в семье, претендовавшей на знатность и во всяком случае заметной в пределах маленького города, сохранившего дольше других городов Тосканы феодальные порядки и феодальный облик. Где протекала юность Филиппо, где сложились его гуманистические взгляды, его смелый и решительный характер, мы не знаем, но можно предполагать, что произошло это во Флоренции, к которой тяготело Сан Джиминьяно в культурном отношении и во владения которой оно входило. Во всяком случае последующие связи Каллимаха с флорентийскими гуманистами говорят за это.

В 1462 г., во время правления папы Пия II (Энеа Сильвио Пикколомини), мы встречаем двадцатипятилетнего Филиппо Буонаккорзи уже сложившимся гуманистом в Риме в должности папского писца-аббревиатора и секретаря кардинала Бартоломео Роверелла, архиепископа Равеннского. Но не эти церковные должности определяют собой основные занятия и интересы молодого гуманиста. В формировании мировоззрения Ф. Буонаккорзи важную роль сыграло его участие в занятиях «ученого кружка», известного под именем Римской академии, или Помпонианской академии, по имени ее создателя и главы — гуманиста Юлия Помпонио Лето (1428—1498).

Как и другие академии этого времени, и в первую очередь наиболее знаменитая и наиболее изученная из них Платоновская академия во Флоренции, возглавлявшаяся Мирсилио Фичино, Римская отнюдь не была сколько-нибудь четко ограниченным и регулярно функционирующим учреждением, а являлась свободным объединением гуманистов, группировавшихся вокруг наиболее почтенного и влиятельного из своей среды в данном случае Помпонио Лето. Однако, будучи по своей структуре сходной с другими современными академиями, Римская решительно отличалась от них содержанием и характером своих интересов и занятий^[23]. В то время как Флорентийская академия занималась почти исключительно вопросами философско-богословскими, а Неаполитанская — вопросами литературными, Римская включала в круг своих занятий изучение античности, археологии, философии, точных наук, географии, проблем политики и современного государственного устройства, в какой-то мере латинской поэзии, но совсем не интересовалась проблемами религиозными, в первую очередь в их христианско-католическом аспекте. Кроме того, и Флорентийская и Неаполитанская академии были организованы соответствующими правителями (Козимо Медичи и Альфонсом Неаполитанским), финансово поддерживались ими, и деятельность их носила открытый, широко рекламируемый характер. Римская же академия носила характер сугубо частный, никем не субсидировалась и свои занятия проводила во всяком случае без особой огласки; иногда ее члены собирались тайно в римских катакомбах и не должны были разглашать ни при каких обстоятельствах ни содержания, ни характера этих занятий.

Эта таинственность скорее всего объясняется соображениями безопасности и в какой-то мере, может быть, увлечением романтикой. Во всяком случае этим определяется то, что мы мало знаем о составе академии. В нее входили, кроме ее руководителя, Помпонио Лето, и интересующего нас Каллимаха, крупнейший, хотя и почти совсем не изученный представитель римского гуманизма Бартоломео Платина (1421 —1481), по прозвищу Кальвус (Лысый), и ряд молодых гуманистов из папского окружения, известных нам почти только по именам — Эмилио Бакабелли, Марко Романо (по прозвищу Асклепиадэс), Мартино Венето (Глаукус), Пьетро Деме- трио да Лукка (Петрейус), Джованни Баттиста Капраника (Пантагатус), Паоло да Пескино (Паулус Маркус) и несколько других. Чему вообще были посвящены собрания членов академии, щеголявших по традициям древней академии античными замысловатыми прозвищами и, по-видимому,, во всех своих действиях стремившихся подражать своим античным прототипам,— мы точно не знаем; что же касается конкретного содержания некоторых из их занятий, то оно стало известным во время раскрытия заговора 1468 г., несомненно, явившегося самым значительным событием во всей относительно недолгой жизни академии и приведшего к ее фактической ликвидации. Поскольку в этом заговоре выяснилась в полной мере фигура Каллимаха, мы остановимся на нем более подробно.

В 1464 г. на «Престоле святого Петра» сидел Павел II (до избрания кардинал Пьетро Барбо), богатый, самоуверенный и туповатый венецианец, чуждый каких бы то ни было симпатий к гуманизму и его представителям. Одним из первых правительственных мероприятий нового папы была фактическая ликвидация коллегии аббревиаторов.

Группа гуманистов (большинство из 70 членов этой коллегии) оказалась лишенной не только своего видного положения в курии, но и регулярного заработка. В числе наиболее обиженных были и многие члены академии Помпонио Лето, и в частности Платина и Каллимах. Первый из них ответил на ликвидацию коллегии письмом-памфлетом, в котором требовал отмены папского решения и угрожал апелляцией к Собору, за что был арестован и подвергнут пытке, но после четырех месяцев заключения в казематах замка св. Ангела, в течение которых он находился под угрозой смертной казни, был выпущен на свободу по просьбе кардинала Гонзага.

Этот конфликт вызвал брожение умов в кругу свободомыслящих академиков: образы героев древнего Рима, постоянно стоявшие перед их духовным взором как бы призывали их действовать, бороться с позорным рабством, в которое повергла ненавистная папская власть былую столицу мира. В этих революционных мечтах гуманистов поддерживало недовольство большинства римского населения, не имевшего элементарных политических прав, задавленного налогами и поборами, нищего и потому готового принять любые лозунги, обещающие любые изменения. Академики вспоминали, несомненно, о заговоре Стефано Поркаро (1453 г.), мечтавшего, как и они, о восстановлении свободы.

В последние дни февраля 1468 г. в Риме распространились слухи о том, что открыт крупный антипапский заговор, и произведены многочисленные аресты. Действительно, папа получил письмо, предупреждавшее его о подготовлявшемся академиками-гуманистами заговоре, и, поколебавшись немного, решил принять крайние меры. Был издан приказ об аресте считавшихся наиболее радикально настроенными членов академии — в первую очередь Каллимаха, а затем Глаука, Петрейя и Платины.

Гуманисты своевременно получили сообщение об угрожающей им опасности, и первые трое из них решили скрыться. Зато Платина вторично попал в руки папской полиции, а затем в каземат замка св. Ангела. В следующие дни или, вернее, ночи были произведены дальнейшие аресты. Что касается главы академии Помпонио Лето, то он, может быть случайно, а может быть и преднамеренно, в момент раскрытия заговора не находился в Риме.

Таким образом, руководитель академии Помпонио Лето и ее самый активный член Каллимах оказались в наиболее острый момент вне досягаемости папы, который сразу же принимает меры для возвращения первого и для розысков второго. Однако найти Каллимаха не удается. Он в течение нескольких дней скрывается в Риме, затем направляется на юг полуострова. Но зато были арестованы его брат и другой родственник.

Раскрытие заговора и особенно результаты следствия произвели большое впечатление на жителей Рима, наиболее близких к папскому дворцу. Это нашло отражение в различных документах. Ряд послов направил своим правительствам донесения о происшедшем, подробные описания их были включены в жизнеописания папы Павла II; более или менее детально осветили их также показания и признания самих обвиняемых, в значительной своей части дошедшие до нас.

Обнаружилось, что официально члены академии Помпонио Лето занимались изучением античности, в первую очередь ее языка и литературы. Так. по сообщению миланского посла Джованни Бианки, на допросе академиков папа говорил, что они и их последователи «читают Ювенала, Теренция, Плавта, Овидия и другие подобные книги, утверждая, что Ювенал как будто обличает пороки, но он фактически учит этим порокам и разъясняет их тем, кто его читает»^[24].

Другой современник, также объясняет возникновение заговора тем, что академикам, «по-видимому, понравилась и увлекала их история римлян и они захотели, чтобы Рим вернулся к своему древнему состоянию»^[25].

Таким образом, формально основным занятием римских гуманистов было, как и следовало ожидать, изучение античности, в первую очередь римской античности. Но в то время как в других гуманистических кружках занятия этим и ограничивались, здесь дело обстояло совершенно иначе. Под влиянием изучения античности у членов кружка Помпонио Лето изменилось мировоззрение.

Первое, что бросается в глаза, — это атеистические и материалистические убеждения академиков, поразившие их современников. Миланский посол Агостино Росси, или, как он называет себя в гуманистическом духе, Агостинус де Рубенс, пишет 28 февраля своему господину Галеаццо Мария Сфорца: «Они (академики, — М. Г.) придерживались мнения, что не существует иного мира, кроме этого, и что, когда умирает тело, умирает также и душа, и что все ничего не стоит, кроме стремления к радостям и наслаждениям. Будучи последователями Эпикура и Аристотеля, они стремились не допускать скандала из страха отнюдь не перед богом, а перед земным правосудием, хотя во всем заботились только о теле, так как душу не ставили ни во что»^[26].

И дальше: «И поэтому они не делали ничего другого, как наслаждались едой мяса в пост, никогда не ходя к обедне, не заботясь о праздниках святых и совершенно презирая папу, кардиналов и всемирную католическую церковь. Они говорили, что святой Франциск был обманщиком, и даже насмехались над богом и святыми, и жили по-своему… Стыдились они называться своими христианскими именами, а принимали вышеприведенные чудные имена. Говорили они, что Моисей своими законами всячески обманывал людей, Христос был соблазнителем народов, а Магомет — человеком большой души, ведшим за собой весь народ своей дельностью и хитростью, так что было бы большой ошибкой со стороны современных ученых следовать этим законам и правилам, а не жить по своему разумению»^[27].

Примерно то же самое сообщает другой миланский агент — Джованни Бьянки (Иоханкес Бланкус) в письме от 29 февраля: «Наиболее отвратительно то, что они (академики, — М. Г.) отрицали все божественное, то есть утверждали, что бога нет, и отрицали существование души, говоря, что, когда умирает тело, умирает также и душа, и добавляя, что Моисей был соблазнителем народа, а Христос — ложным пророком. Они ни за что не хотели допускать, чтобы их называли их собственными именами, но приняли имена, указанные выше, а именно имена академиков и эпикурейцев… При этом они не только постоянно хвастались этой своей преступной жизнью и ересью, но постоянно поносили честь бога и церкви, плохо отзывались о его святейшестве (папе) и о светском клире, говоря: „посмотри, ведь эти священники — враги мирян, установили они посты и хотят, чтобы мы постились, затем они ограничили нас так, что мы не можем иметь больше одной жены и много другого подобного»^[28].

В конце своего письма, передавая слова папы о гуманистах-заговорщиках, тот же Джованни Бьянки пишет: «…они совершенно отрицают бога, и, в то время как язычники, неверующие и другие древние сохраняли хоть какую-нибудь религию, они ее полностью отрицают»^[29].

Из приведенных выше в сокращенном виде свидетельств двух беспристрастных современников, причем свидетельств, записанных сразу же во время событий, видно, что члены академии Помпонио Лето отрицали не только христианство, но и всякую религию вообще и что, не принимая христианского учения о существовании отдельной от тела души, по своей природе бессмертной, они становились на материалистические позиции, интересуясь только телесной природой человека и окружающей его реальной действительностью. Агостино Патрици, близкий к папскому двору, свидетельствует в письме к Антонио Монелли о том, что академики критиковали религию: «Ты помнишь, друг мой, что здесь имелись некие модники, если можно так сказать, которые по виду казались учеными и любителями древности, но в (действительности) не только изучали язык и литературу, а (рассуждали) о смысле добра и зла и о самом господе боге, причем заимствовали свои суждения не от наших философов, но от древних язычников; им недостаточно было хулить высшего первосвященника (папу), всех глав католической веры и всех священников, но, воздвигая рога против самой нашей религии, они говорили о ней среди своих знакомых как о деле произвольном и выдуманном»^[30].

Микаэлло Канензи, биограф папы Павла II, подтверждая сведения, собранные другими авторами, пишет: «В Риме существовала беззаконная группа юношей, которая придерживалась преступных убеждений; отличаясь развратным поведением, они утверждали, что наша православная вера основана на хитростях нескольких святых и не подтверждается истинными доказательствами. Они утверждали также, что каждый может, согласно древним убеждениям и обычаям циников, предаваться любым удовольствиям; презирая нашу веру, они считали постыдным называться именами какого-нибудь святого и, присвоив себе незаконно имена язычников, осмеливались отказаться от имен святых, данных им при крещении»^[31]. Другой не менее осведомленный современник, писавший несколько позднее событий, сообщает, что римские академики, «которые должны были бы учить, фактически отвращали от веры и благочестия, говорили ошибочные вещи о бессмертии души и в этом вопросе ошибочно думали вместе с Платоном»^[32]. Понятно, что сами академики в своих весьма скудных высказываниях, которые дошли до нас, скрывали столь смелые убеждения; признаться в них — значило бы вынести себе смертный приговор и они либо просто замалчивают их, либо оправдываются, доказывая невозможность подобных убеждений в обстановке папского Рима^[33]. Однако наличие атеистических и материалистических убеждений у самого решительного из академиков Каллимаха косвенно подтверждается его собственными высказываниями, относящимися к более позднему времени.

Все академики, обвинявшиеся в организации заговора, отрицают существование его, пытаются представить свои практические планы в невинном, безобидном виде, в то время как в городе и при папском дворе говорят о замыслах весьма серьезных и грозных. Так, уже известный нам Агостино Росси сообщает, что арестованный Петрейус (Пьетро да Лукка) на допросе признался в том, что «они были сообществом, которое решило убить папу и поставить вверх дном весь двор»^[34]. Дальше в том же письме он добавляет: «… об этом говорили много и в разных вариантах. Одни говорили о том, что они договорились убить папу, ограбить и убить всех священников и других, кто только попадется им в руки. Чтобы лучше осуществить свои намерения, они договорились с неким господином Лукой де Точьо, римским гражданином, изгнанным уже несколько лет раньше… который имел связи с большим числом других изгнанных из Рима и осужденных в нем, всего в количестве четырех или пяти сотен человек, которые должны были тайно вступить на эту (Римскую) территорию; для этого был назначен первый день поста в час, когда служится папская обедня и глава папы посыпается пеплом. Они должны были собраться тайно в находящихся рядом с (папским) дворцом развалинах зданий, разрушенных для расширения этого дворца; место это громадное, достаточное для того, чтобы скрыть в нем не только такое количество людей, а и целую армию. С другой стороны должны были подойти на площадь перед этим дворцом около пятидесяти или шестидесяти человек с другими из названных заговорщиков и начать ссору с прислугой кардиналов и прелатов, которые (обыкновенно) ожидают здесь своих господ, и отвлечь этим тех немногочисленных воинов, которые охраняют папу… И тогда те другие, спрятанные, услышав шум начавшейся здесь драки, должны были сразу же войти в церковь и убить папу и тех других из нас, которых захотят. . .»^[35]. Дальше так же обстоятельно и подробно рассказывается о двух других вариантах осуществления переворота, передаваемых в городе и отличающихся деталями от вышеприведенного^[36]. Примерно те же слухи излагает и Джиованни Бьянки.

Итак, если даже кое-что из сообщаемого напуганными современниками преувеличено и перепутано, общий облик кружка Помпонио Лето и сущность заговора, раскрытого папскими властями зимой 1468 г., этими сообщениями рисуется весьма полно и выпукло.

Особенно четко сообщения эти освещают один вопрос: о том человеке, который был в первую очередь ответственен за всю систему взглядов и намерений римских академиков, который придал этой системе решительный, прямо-таки революционный характер, выделяющий их из массы других, современных им гуманистов. Человеком этим был отнюдь не официальный организатор и глава Римской академии — осторожный и нерешительный Помпонио Лето, а Филиппо Буонаккорзи, — Каллимако Эспериенте.

Агостино Росси в цитированном выше письме сообщает, что на допросе Петрейус (см. стр. 68), говоря об антипапском характере заговора гуманистов, «назвал упомянутого выше Каллимаха главой их компании (brigata)»^[37]. Это же подтверждает Агостино Патрици, заканчивающий сообщение о «преступных» замыслах гуманистов словами «и главой их был Каллимах»^[38]. Наконец, Эгидий да Витербо сообщает: «Некие юноши составили заговор против папы под руководством Каллимаха»^[39].

Бесспорным подтверждением руководящей роли Каллимаха в событиях зимы 1468 г. является позиция, которую по отношению к нему заняли другие академики, обвиненные в участии в заговоре. Помпонио Лето и Бартоломео Платина в своих апологиях пытаются, с одной стороны, изобразить Каллимаха злодеем, развратником и честолюбцем, с другой стороны, всячески доказывают свои расхождения с ним и свою ненависть к нему. Так, Лето пишет: «Узнав о его безумии и бесчестности, я сразу же превратился из его друга во врага… и начал ненавидеть не столько самого человека, сколько его извращенные нравы, в достаточной степени отличающиеся от моих. Я всегда любил скромную пищу, воздержанность и трезвость, он же, наоборот, был погружен в пиры, пьянства и всякого рода невоздержанности, ставя ни во что все, кроме самого себя»^[40].

Дальше Лето, может быть с не очень искренним возмущением, пишет: «Он (Каллимах, — М. Г.) угрожал мне, подло произнося часто и публично, не знаю — по своей инициативе или побуждаемый фанатическим духом своим, такие слова „Придет время, и ты по моей воле и моему приказанию перенесешь многие удары, ты попытаешься успокоить меня, не будет для этого возможности, и я не буду слушать тебя». Я смеялся и притом не один раз спрашивал его, не говорит ли он это в гневе, он же отвечал: „Отстань, когда придет время, увидишь». Я отошел и для смеху стал рассказывать обо всем этом друзьям. Свидетелем является епископ Кампанус, Платина и многие другие. Я предупреждал Кампануса, чтобы он не дружил с Каллимахом и вообще был бы подальше от этого человека»^[41]. Свои оправдания Помпонио Лето заканчивает следующими характерными словами, решительно отмежевываясь от Каллимаха: «Итак вы видите, строжайшие судьи, что я не имел никакой связи с этим разбойником»^[42].

Еще более ясны оправдания Бартоломео Платины в его письме к папе Павлу II: «Я могу во всяком случае утверждать одно, касающееся лично меня: что по отношению к глупости и пьянству (ebrietatem) Каллимаха я грешил скорее небрежностью, чем злым умыслом, ибо я не обращал внимания на нетрезвые речи этого человека и презирал его безумие (stoliditatem), не зная, что его следует считать человеком дурным и доносчиком (?)»^[43]. В другом письме к папе, отрицая наличие какого бы то ни было заговора вообще, Платина, обругавший Каллимаха неизвестно на каких основаниях доносчиком, кается в том, что не донес о «глупости» (stultitia) его, тем самым признавая преступные замыслы по крайней мере с его^[44] стороны.

Наконец, подтверждением ведущей роли, которую играл Каллимах в Римской академии и в заговоре против папы, является апология Каллимаха, обращенная им к Дерславу и датированная апрельскими идами 1471 г., т. е. временем, близким к приезду гуманиста в Польшу. Оправдываясь перед видным польским государственным деятелем, Каллимах пишет: «Главным из (возводимых на меня) обвинений является то, что я организовал заговор для уничтожения высшего первосвященника»^[45]. Не отрицая своей ведущей роли в деятельности академии, а указывая на то, что у него не было ни сил, ни возможностей для осуществления столь серьезного и столь преступного замысла, Каллимах писал, что ни он, ни его единомышленники реально ничего не осуществили: «Я обвинялся в намерении, а не в преступлении. Хранителем же и судьей намерений является только один бог»^[46]. Таким образом, доказывая необоснованность обвинения в антипапских действиях Каллимах косвенно подтверждал свою ведущую роль в академии Помпонио Лето.

В результате изучения всех материалов мы считаем, что:

1) члены кружка гуманистов, образовавших Римскую академию, имели материалистические, антихристианские и даже атеистические взгляды;

2) участники этого кружка не ограничивались теоретическим обоснованием и пропагандой своих взглядов, но мечтали и о проведении их в жизнь, о ликвидации папства и вообще католической церкви, о воскрешении Римской Республики и полной реорганизации государственного устройства во всяком случае в папских владениях;

3) наиболее последовательным в развитии и осуществлении этих идей был Филиппо Буанаккорзи — Каллимако Эспериенте.

Из этого же следует, что Каллимах был гуманистом, который по всему своему облику резко контрастирует со всем, что в традиционном, созданном буржуазной историографией, представлении, является характерным для итальянских гуманистов XV в.

Можно предположить, что смелые и революционные увлечения Каллимаха были результатом кратковременного юношеского задора, а поэтому не дают права для общей характеристики его как гуманиста и идеолога. Это, однако, отнюдь не так, что подтверждается дальнейшей его судьбой.

После бегства из Рима в конце февраля 1468 г. Каллимах некоторое время скрывался на юге Италии, в Апулии, но сюда прибывает папский агент Гаспаро Килико, требующий его немедленного ареста и выдачи. Гуманист-заговорщик бежит в Неаполь, но и сюда прибывает папская ищейка. Спасаясь от нее, Каллимах плывет на Крит, затем на Кипр, где его настигает папский агент более высокого ранга — епископ Бидачча; гуманист бежит на Хиос, а затем в Константинополь, под защиту турецкого султана. Здесь он получает сведения из Рима о том, что заключенные в папские казематы академики и в их числе его брат выпущены и дело о заговоре, по-видимому для сохранения авторитета «престола св. Петра», заканчивается. Но Каллимах имел достаточно оснований не особенно доверять как этим сведениям, так и исходившим из Рима предложениям вернуться в Италию. Он понимал, что ему, как главе и идеологу самой крайней и решительной группы академиков, возвращение на родину может угрожать весьма серьезными неприятностями, и он, даже в мусульманской столице не чувствуя себя в безопасности, двинулся дальше. В самом начале 1470 г. он прибыл в Польшу. Сюда его влекли два обстоятельства: во-первых, сидевший в это время (с 1447 г.) на польском престоле король Казимир IV находился во враждебных отношениях с папством вообще и с Павлом II в особенности и готов был оказать радушный прием каждому беглецу из Рима; во-вторых, в Польше очень успешно вел свои торговые дела родственник Каллимаха — Арнольдо Тедальди, к которому он и направился^[47].

Возможно, благодаря рекомендации родственника, а скорее — по совету польских гуманистов, в круг которых он скоро попадает, Каллимах находит знатного и влиятельного покровителя в лице архиепископа Львовского Григория Санока, создавшего и возглавившего в Польше большую группу гуманистически настроенных политических и культурных деятелей^[48]. Через Санока и других просвещенных государственных деятелей Польши, в частности того же Дерслава из Ритвани, к которому была обращена цитированная нами выше апология Каллимаха, последний попадает ко двору короля Казимира IV, где вскоре делает блестящую карьеру. Он становится через некоторое время воспитателем сыновей короля, секретарем последнего, он осыпан дарами и милостями, выполняет ряд ответственнейших и почетных дипломатических поручений. Так, он в 1475 и 1476 гг. едет в Константинополь, причем возможно, что при этих поездках, так же как во время своего первого путешествия в Польшу, он пересекает южную Россию. В 1477 г., менее чем через 10 лет после своего бегства, он, возможно не без внутреннего содрогания, но с важностью, приличествующей полномочному представителю могущественного государя, посещает свою родину, которую покинул жалким беглецом, спасающим свою жизнь, и ведет переговоры с правительством Венеции и даже с Римом, где, впрочем, на престоле св. Петра сидит уже другой папа, Сикст IV (с 1471 г.). В 1486 г. он выполняет серьезные поручения при дворе императора Фридриха III. Затем мы встречаем его опять в Венеции, в Константинополе, где он в 1487 г. заключает имевший очень большое значение мир. В 1490 г. он опять в Риме, где по своеобразной иронии судьбы в результате хитроумных переговоров примиряет Польшу с папством, т. е. прекращает ту вражду, которой он обязан был спасением своей жизни.

В 1492 г. умирает Казимир IV и на престол Польши вступает ученик Каллимаха — король Ян Альбрехт, при котором политическое влияние гуманиста достигает апогея. Недоброжелатели его, а таких он всю жизнь имел немало, прямо обвиняют его, итальянца, в том, что он является тираном Польши, а не только первым советником и любимцем короля.

Умер Каллимах 1 ноября 1496 г., пятидесяти девяти лет от роду. Он был похоронен в доминиканском костеле столицы Польши—Кракове, и на его могиле положена бронзовая плита с явно навеянным итальянскими образцами портретным рельефом гуманиста и эпитафией^[49].

Так, в результате своеобразного стечения обстоятельств самый смелый из гуманистов становится крупнейшим государственным деятелем и в течение ряда лет принимает активное участие в управлении Польши, оказывая немалое влияние на ее культуру.

Естественно возникает вопрос — отказался ли в своем новом положении Каллимах от своих юношеских радикальных убеждений? Ответить на этот вопрос нам помогают дошедшие до нас в большом количестве произведения и письма Каллимаха польского периода. Будучи видным государственным деятелем, Каллимах не мог мечтать о революционном сломе существующей политической системы, управление которой он в значительной мере держал в своих руках. Он отстаивает, а в какой-то мере и обосновывает абсолютистские тенденции и идеи королей ягеллонской династии, их стремление к утверждению полной политической самостоятельности страны, их умеренные, но определенные антифеодальные тенденции, их антипапские настроения, которым Каллимах был обязан своей жизнью и благополучием^[50].

Начав свою карьеру с борьбы с папством и католической церковью как политической силой, Каллимах до конца своей жизни сохранил ненависть как к тому, так и к другому, впрочем внешне оставаясь добрым католиком и сохраняя всю соответствующую фразеологию. Как политик и дипломат он использовал все свое влияние на то, чтобы примирить Польшу с Турцией и ее восточными соседями и этой ценой добиться максимального освобождения страны от влияния западных соседей и вмешательства папской курии в ее дела.

Но если политические взгляды Каллимаха в значительной мере определялись его, если можно так выразиться, служебным положением, то именно это служебное положение давало ему возможность с полной свободой и непринужденностью высказывать свои убеждения в области, не связанной с политикой, и в первую очередь в области философии и тесно связанной с ней богословской догматики. Правда, мы имеем далеко не полные сведения о философских и богословских взглядах Каллимаха польского периода его жизни. Как сообщает он сам в письме к Марсилио Фимино от 15 мая 1488 г., значительная часть его философских работ незадолго до этого сгорела (возможно, не без участия его всегда многочисленных недоброжелателей), но и то, что до нас дошло и издано, при всей своей фрагментарности дает определенное представление об этих взглядах.

Основными источниками здесь является ряд писем Каллимаха, в первую очередь к флорентинским платоникам, и некоторые сохранившиеся отрывки из его философских работ, изданные Г. Цейсбергом (1877)^[51] и частично переизданные П. О. Кристеллером (1937)^[52].

Мы не ставим перед собой задачи на основании этих, очень ярких, но фрагментарных высказываний обрисовать всю систему философско-богословских взглядов Каллимаха во второй, польский, период его жизни; для этого необходимо было бы изучение ряда неопубликованных материалов, да к тому же в предварительном порядке это сделано в работах Кечковского и Дж. Саита^[53]; мы стремимся только выяснить: изменил ли гуманист свои взгляды в новой обстановке.

В ряде своих высказываний Каллимах сам характеризует свои методологические установки. Так, посвященное Фичино предисловие к «Трактату о демонах», представляющему очень большой интерес и по своему основному содержанию, Каллимах начинает такими словами: «Называя меня соплатоником, ты закрыл мне путь выступить против твоих писаний, которые кажутся мне не основанными на положениях Платона, а выдуманными тобой самим»^[54]. В этих словах сквозит то своеобразное отношение, которое установилось между главой флорентинских платоников, и, возможно, бывшим учителем Каллимаха, Марсилио Фичино, и самостоятельным, важным и богатым польским вельможей. Последний часто обращается к первому с письмами, посылает ему ценные подарки. Так, в одной из своих записей корреспондент и друг Каллимаха, Лактанцио Тедальди, пишет: «…ему (Марсилио Фичино, — М. Г.) он подарил шубу из соболей и небольшую меховую куртку из шкуры какой-то птицы (так!) и меч, рукоять которого была сделана из похожего на яшму рога какого-то животного и красиво украшена, а также пару сапог из скифской кожи».

Но за этой почтительной, иногда прямо-таки льстивой внешностью легко обнаруживается нескрываемое, и притом злое, презрение к наиболее видному из итальянских философов-идеалистов, стремление опровергнуть самые основы его учения, его методологические установки, высмеять его туманные и выспренние писания, спустить с облаков платоновских воспарений на реальную землю его философские рассуждения и на этой почве разбить их наголову.

Вполне ясно свою собственную позицию Каллимах формулирует в уже цитированном предисловии к «Трактату о демонах». Опровергая идеалистические концепции Фичино, он пишет: «Я не забочусь здесь о том, что в этом вопросе мы полагаем и знаем как люди верующие, а только о том, чего хочет и что допускает природа вещей»^[55]. В этом же предисловии он заключает свою аргументацию словами: «Итак, я прошу, ответить мне, как это может происходить по твоему мнению, но напиши не богословски, а натурально»^[56].

В другом трактате — О грехе» он продолжает эту мысль, обращаясь к другому вождю флорентинских платоников — Пико делла Мирандола с еще более ясными словами: «…не ссылайся (возражая мне) на авторитет, разве только у тебя не будет других аргументов»^[57].

Философ и теперь, как в молодости, не признает аргументации, основанной на ссылках на священное писание, на отцов церкви или античных авторов, которыми широко пользовались как философы-схоласты средневековья, так и философы-платоники XV в., а требует доказательств, причем доказательств натуральных, т. е. строящихся не на пустых логических рассуждениях, а на наблюдении и объяснении реальной действительности. Смелый мыслитель не боится назвать и своего учителя — это древний материалист Эпикур. Так, в своем жизнеописании архиепископа Львовского Григория Санока он пишет, что «против (положений, — М. Г.) Эпикура нельзя ни найти, ни сформулировать ничего убедительного»^[58]. Следование же материалистическим положениям Эпикура приводит Каллимаха и теперь, в Польше, как ранее в Риме, к отрицанию одной из основ не только христианского богословия, но и идеалистической философии вообще: учения о наличии в человеке души как некой бессмертной, нематериальной субстанции, отличной от тела, но в этом теле находящейся и на него воздействующей. Весьма ясно представление о человеке как существе вполне телесном, так называемая «душа» которого есть не что иное, как свойственное всему живому, в частности животным, способность к действию, выражено в следующих словах обширного предисловия Каллимаха к трактату о снах Леона Тосканского: «… хотя мы и состоим из двух (частей), мы составляем тем не менее единство, дух же — не что иное как мы сами или часть наша, ведь ее нельзя видеть и она не может действовать сама собой, они пребывают в нас как часть нашего (тела), так что ни доблесть, ни мудрость не действуют сами по себе, а в человеке и с человеком. По этой причине всякое движение и действия как бодрствующих, так и спящих объясняются не духом или чем-то (являющимся) более высоким, но чисто животными (свойствами), ибо, когда мы видим сны, мы переживаем то же, что и звери, у которых, однако, нет духа»^[59].

Из приведенных высказываний явствует, что и в польский, благополучный период своей жизни Каллимах сохранял свои юношеские радикальные убеждения, которые неизбежно приводили его к взглядам, резко расходящимся с догмой не только официальной католической церкви, но и религии вообще, т. е. к позициям атеистическим, приводили даже тогда, когда его положение одного из руководящих политических деятелей католической Польши, казалось бы, не давало ему права на такие позиции.

Филиппо Буонаккорзи — Каллимако Эспериенте был гуманистом-революционером, борцом с церковно-богословским мировоззрением. Поэтому понятно, почему буржуазная литература сделала все возможное, чтобы замолчать этого замечательного мыслителя, не учитывать его при общей характеристике гуманистического движения, которое наиболее реакционные из исследователей стремятся изобразить как чисто христианское, не только не порывающее с католической церковью, но, наоборот, ее активно поддерживающее^[60].

Изучение жизни и деятельности Каллимаха, одного из забытых итальянских гуманистов (а таких имеется немало), показывает, что традиционная общая характеристика итальянского гуманизма требует радикального пересмотра, базирующегося на внимательном и беспристрастном изучении источников. Что же касается до Каллимаха, то он представляет особый интерес для наших ученых, так как значительную часть своей жизни провел в Польше, политические и культурные связи которой с Москвой во второй половине XV в. были достаточно тесными.

1. Q. Voigt. Die Wiederbelebung des klassischen Altertums. 1 изд., Berlin, 1859. ↑
2. R. Sabbadini. 1) Storia del ciceronianismo. Torino, 1886; 2) Le scoperte dei codici latini e greci ne’secoli XIV e XV. Firenze, 1905; 3) Metodo degli umanisti. Firenze, 1920 ↑
3. F. Оlgiati. L’anima dell’Umanesimo e del Rinascimento. Milano, 1924; W. Zabughin. Storia del Rinascimento cristiano. Milano, 1924; G. Toffanin. 1) Che cosa fu l’Umanesimo. Firenze, 1929; 2) Storia dell Umanesimo. III изд., Bologna, 1943. ↑
4. H. Baron. The Crisis of the Early. Italian Renaissance, 2 тома, Princeton, 1955. ↑
5. Самая крупная, обобщающая из них: G. Saittа. Il Pensiero Italiano nell’Umanesimo e nel Rinascimento. Bologna, t. 1, 1949; t. 2, 1950; t. 3, 1951. ↑
6. E. Garin. Der italienische Humanismus. Bern, 1947. ↑
7. Ch. Monnier. Le Quattrocento. Essai sur l’histoire litteraire du XV s. italien. Paris, 1901. 2 тома. Русский перевод: СПб., 1903. ↑
8. V. Rossi. Il Quattrocento. Milano, 1938 (наиболее позднее издание). ↑
9. См. прим. 2. ↑
10. G. Uziеlli. Filippo Buonaccorsi. Miscellana Storica della Valdelsa, VI (1898), стр. 121 сл. ↑
11. G. Dalia Santa. Di Callimaco Espenente. Nuovo Archivio veneto, XXVI (1913). стр. 134—161. ↑
12. Vladimiro Zabughi n. Giulio Pomponio Leto. Saggio critico. 2 тома, 4 выпуска. Roma, 1909—1910; Владимир 3a6угин. Юлий Помпоний Лето. Критическое исследование. Историческое обозрение, т. XVIII, СПб., 1914. ↑
13. A. Sарогi. Gli italiani in Polonia nel Medioevo. Archivio Storico Italiano, t. LXXXIII (1925), disp. I, стр. 125—158. ↑
14. G. Agostini. Un politico italiano alia corte polacca nel sec. XV. Torino, 1930. ↑
15. В. Кieszkowski. Filippo Buonaccorsi detto Callimaco e le correnti filosofiche del Rinascimento. Giornale critico della filosofia italiana, A. XV (1934), fasc. IV—V, стр. 211—234. ↑
16. Y. Garbaček. Kalimach jako dyplomata i polityk. Krakow, 1948. ↑
17. K. Kumaniecki. О odnalezionej retoryce Filipa Kallimacha. Warszawa, 1948. ↑
18. K. Kumaniecki. Tworczosé poetycka Filipa Kallimacha. Warszawa, 1953. ↑
19. Y. Dabгоwski. Sprawozdanie z Sesji Kallimachowskij. Sprowosdania z czynosci i prac P. A. N., R. 2 (1954), № 3, стр. 122—129. ↑
20. I. L. Lepszy. Pomnik Kallimacha. Rocznik Krakowski. XX, 1936, стр. 13; T. Kraszynski. О pomniku Kallimacha w Krakowie. Tygodnik Powszechny, IX, 1953, стр. 7; A. Bochnak. Pomnik Kallimacha. Studia Renescansowe, I, Wroclaw, 1956, стр. 124—139; L. Mawrin Bialostocka. W sprawe wplywow wloskich w plycie Kallimacha. Biuletin Historii sztuki, R. XIX, № 2, 1957, стр. 178—182. ↑
21. Так, некоторые материалы изданы в «Acta Tomiciana. Epistolae, Responsa. . .» (Posnaniae, 1852, t. I, Appendix, стр. 1—6); часть переписки Каллимаха издана Цейсбергом (Н. R. v. Zeissberg) в статье «Kleinere Geschichtsquellen Polens im Mittelalter» (Archiv für österreichische Geschichte, Bd. 55, H. 1, Wien, 1877, стр. 1 —167). Биография Григория Санока: Fhilippi Buonaccorsi Callimachi. Vita et mores Gregorii Sanocii Arhiepescopi Leopolensis. rec. Adam Steph. Miodonski. Cracoviae, 1900; Adam Steph. Miodonski. Th Callimachi et Gregorii Sanocii carmninum ineditum corolarium. Anz. der Krakow. Akademie, 1901. ↑
22. Callimachus Experiens. Attila, ed. T. Kardos. Budapest, 1932 (Bibliotheca scriptorum Medii Recontisque aevorum, № 5). — Часть переписки, изданной ранее Цейсбергом (см. прим. 21), частично переиздана в: Suppiementum Ficinianum… manuscriptis edidit… Paulus Oscarius Kristeller. Vol. alterum. Florentiae, 1937, стр. 224—230; Fhilippi Callimachi Rhetorica. Edidit Casimirus Felix Kumaniecki. Varsaviae, 1950 (Auctarium Meandreum, v. I). ↑
23. В обширных и детальных работах В. Забугина, посвященных Помпонио Лето и его Академии (см. прим. 12) и являющихся до сего времени единственными специально разрабатывающими этот вопрос, характер Римской академии освещен далеко не достаточно и, на наш взгляд, ошибочно, что определяется реакционно-католическими взглядами автора, всячески пытающегося представить своего героя своим единомышленником, оправдать его в тех обвинениях, которые на него возводились, что неизбежно приводит к искажению фактического положения вещей. ↑
24. «… legendo Juvenale, Terentio, Plauto, Ovidio et questi allri libri, dicendo Juvenale monstra de riprendere li vicii, ma el ne fa docto et li insigna ad chi lo lege» [loh. Blanchus an Galeazzo Maria Sforza, Herzog von Mailand, 1468. Febr. 29 Rom. В кн.: L. Pastor. Geschichte der Päpste im Zeitalter der Renaissanse… 13 Auflage. Rom. Freiburg (1956), Bd. II, стр. 768]. ↑
25. «… per essergli forse piaciute et gustate le hystorie de Romani, et per desyderare forse che Roma torni in quelli primi stati». Цитированное письмо опубликовано в статье: Е. Motta. Bartolomeo Platina е Papa Paolo II. Archivio dilla R. Societa Romana di Storia Patria, v. VII (1884), стр. 555—559. ↑
26. Et costoro tenevano opinione chel non fosse ahro mondo che questo et morto il corpo morisse la anima et demum che ogni cossa fusse nulla se non attendere a tuti piaceri e volupta, sectatori del Epicuro et de Aristippo dummodo potessono far senza scandalo, non za per tema de Dio, sed de la iustitia del mondo, havendo in omnibus respecto al corpo, perche l’anima tenevano per niente» (Augustinus de Rubeis an Galleazzo Maria Sforza, Herzog von Mailand, 1468. Febr. 28 Rom. В кн.: L. Pastor. Geschichte…, Bd. II, стр. 764). ↑
27. «Et ita non facevano altro che goldere manzando came la quadragesima, non andar may a la messa, non se curar de vigilie ne de santi et al tutto contempnento papa, cardinal! et la giesia catholica universale. Dicevano che santo Francesco era stato uno ypocrita et demum se facevano beffe da dio e de li santi, vivendo al suo modo… se vergognavano esser domandati per nome christiani. Propterea se li havevano facti mutare et se chiamavano li soprascripti nomi stranei et de simile. Dicevano che Moyses era stato un grande inganator de hominicon sue leze et Christo un seductore de pololi et Machometo homo de grande ingegno, che se tirava dreto tuta genie per industria e malitia sua, siche era grande manchamento ali moderni docti seguir tai leze e norme se non vivere al suo modo…» (там же, стр. 764). ↑
28. «Quod abhominabilius est negavano la divinita’ cloé non esser Deo et negavano che fosse l’anima dicendo che morto el corpo era morta l’anima et subjungevano che Moyses fu seductore del popolo et Christo fo falso propheto et ultra questo non se volevano per niente chiamare ne lassare chiamare per i proprii nomi, ma se havevano posti li predicti che furono nomi di academici et epicuri… Che non solamente se andavano gloriando de questa loro scellerata vita et heresia, ma andavano detrachendo al honore de Dio et de la chiesa dicendo male de S. Sta et delo clero del mondo et dicendo: guarda se quisti preti sono inimici de layci che hanno facta la quaresima et voleno che nuy la jeiuniamo et piú ce hano ligati che non possiamo pigliare piú che una mogliere et multa huiusmodi». (Joh. Blanchus an Galeazzo Maria Sforza, стр. 767). ↑
29. «… ex toto negano Dio dicendo che li pagani et gentili et li altri antichi servavano qualche religione et coioro negano al tucto» (там же, стр. 769). ↑
30. «Merninisse debes mi A. quosdam qui elegantioli, ut ita dicam habebantur, ut viderentur doctiores amantioresque vetustatis, non solum linguam et litteras, sed et»am de limbus bonorum ac malorum opiniones et de ipso summo deo sententias non a nostris filosophis, ut par erat, sed a gentilibus illis priscis sumere consuevisse; …quibus non satis erat de summo pomifice ac de omnibus hortodoxe fidei presulibus et omni clero obloqui, sed adversus religionem nostram cornua erigentes, non aliter de ea inter notos loquebantur, quam de re commenticia ac fabulosa». [Le vite di Paolo II di Gaspare da Verona e M’chele Canensi a cura di G. Zippel. Città di Castello, 1904 (Rerum Italicarum Scriptores, N. E., t. III, p. XVI), стр. 181]. ↑
31. «… nefandam nonnullorum iuvenum sectam scelestamque opinionem substulit, qui depravatis moribus asserebant nostram fidem orthodoxam potius quibusdam sanctorum astuciis quam veris rerum lestimoniis subsistere, ac licere unicuique pro arbitratu voluptatibus uti, quin admodum cinicorum mos atque sententia fuit; quia nostram aspernantes religionem turpissimum arbitrabantur alicuius sancti nomine vocari, et usurpatis gentihum nominibus, impositum sancti nomen in baplismo supprimere notebantur. . .» (Michael Canensis. De vita et pontificatu Pauli secundi P. M. opus… Rerum Italicarum Scriptores, N. E., t. III, p. XVI, стр. 153). ↑
32. «…cum instituere alios deberent, a religione pocius ac pietate seducerent: male de animorum immortalitate loqui, in ea re mala cum Platone sentire…» Della Historia viginti saeculorum di Egidio da Viterbo. (Cod Angelico 351). В кн.: Le vite di Paolo II… стр. 181 — 184. ↑
33. См. апологию Каллимаха в форме письма к сандомирскому воеводе Дерславу из Ритвани в «Acta Tomiciana» (см. прим. 21, стр. 1): «Philippus Callimachus Florentinus Derslao de Rithuani, Palatine Sandomirensi». ↑
34. «… erano una brigata che havevano determinato amazar lo papa et me‘tere sotto e sopra tuta la corte» (Augustinus de Rubeis…, 1468. Febr. 28. Rom. L. Pastor. Geschichte. . . Bd. II, стр. 764). ↑
35. Там же, стр. 765. ↑
36. Там же. Ввиду ясности последних текстов мы их в подлиннике не приводим. ↑
37. «… е nomino Callimacho dicto de sopra per lo capo della brigata» (L. Pastor. Geschichte…, Bd. II, стр. 764). ↑
38. «… horum principem esse Callimacum» (Lettera di Agostino Patrizi…, цит. в прим. 30). ↑
39. «… conspirasse in pontificem adolescentes quosdam, duce Callimaco» (Della Historia viginti saeculorum di Egidio da Viterbo, цит. в прим. 32). ↑
40. Приведено у V. Zabughin. Giulio Pomponio Leto, т. I, стр. 121. ↑
41. Там же, стр. 123. ↑
42. «Vidite igitur severissimi judices et animadvertite queso quod nullum mihi erat cum tali latrone commertium» (там же, стр. 124). ↑
43. Там же, стр. 129. ↑
44. Там же, стр. 130. ↑
45. «Caput accusationis est: quod in exitium pontificis suinmi conspirationem conflaverim» [в письме: Philippus Callimachus Florentinus, Derslao de Rithuani. «Acta Tomiciana», (см. прим. 21 и 33). ↑
46. «… voluntas non peccatum in me arguitur. Voluntatis autem solus Deus seruator est et iudex…» (там же). ↑
47. Польский период жизни и деятельности Каллимаха изучен подробно: уже Цейсберг (Н. R. v. Zeissberg. Die Polnische Geschishtschreibung des Mittelalters. Leipzig, 1873, стр. 349 и сл.) детально изложил его; более новый обзор дали А. Сапори (A. Sарогi. Gli Italiani in Polonia nel Medioevo; см. прим. 13) и Дж. Агостини (G. Agostini. Un politico italiano alia corte polacca nel sec. XV. см. прим. 14). За последние годы польские историки добавили ряд новых данных, но сводного, исчерпывающего исследования о Каллимахе в Польше пока не дали. Отчет о научной сессии 1954 г., названный в прим. 19, к сожалению, настолько краток, что заменить такое исследование отнюдь не может; впрочем, для целей нашей работы уже имеющихся данных более чем достаточно. ↑
48. О роли и значении Григория Санока, о которых ведутся споры, см.: Ignacy Zarębski. Problemy uczesnego Odrodzenia w Polsce. Gregorz z Sanoka—Boccaccio—Dlugosz. Odrodzenie i Reformacia w Polsce, t. II, Warszawa, 1957 (Polska Akademia Nauk. Institut Histori), стр. 5—52. ↑
49. Литература, специально посвященная надгробной плите Каллимаха, названа в прим. 20. Несмотря на то что литература эта достаточно обширна, многие, и притом весьма важные, вопросы, касающиеся могилы гуманиста, остаются неясными. Так. неизвестно, была ли дошедшая до нас плита единственным и даже главным украшением этой могилы, сколько было на ней эпитафий — одна или две и т. д. ↑
50. Политические установки Каллимаха, нас в данной работе специально не интересующие, изложены в монографии И. Гарбачека, а также его и И. Собоцинского докладах на сессии Польской Академии наук, посвященной Каллимаху (см. прим. 19). ↑
51. Н. R. v. Zeissberg. Kleinere Geschichtsquellen… (см. прим. 21, стр. 42). — В дальнейшем мы будем ссылаться на это издание, как более полное. ↑
52. P. O. Kristillег. Suppiementum Ficinianum (см. прим. 22), стр. 224—230. ↑
53. В. Kieszkovski. Filippo Buonaccorsi… (см. прим. 15); G. Saillа. Il Pensiero Italiano. . . (см. прим. 5). ↑
54. «Appellando me complatonicum preclusisti mihi aditum tendendi conta scripta tua- que non ex Platonis inventis educta sed ab ipso penitus prolata videntur» (H. R. v. Zeissberg. Kleinere Geschichtsquellen…, стр. 56). ↑
55. «Nec ego mecum nunc agito ea que in hac questione religiosi profitemur et scimus, sed quid natura rerum velit atque admittit» (Libellus de daemonibus ad Ficinum. В кн.: H. R. v. Zeissberg. Kleinere Geschichtsquellen…, стр. 56—57). ↑
56. «Aque ideo rogo, ut quomodo id fieri a te intelligitur rescribas mihi non theologice sed naturaliter…» (там же, стр. 59. — Подчеркнуто нами, — М. Г.). ↑
57. «Ne me revoces ad auctoritatem nisi ubi defuennt argumenta» (там же). ↑
58. «…nil contra Epicurum efficax dici aut inveniri… Philippi Buonaccorsi…» (Vita et mores Gregorii Sanocii… (прим. 21), стр. 28). ↑
59. Текст этот, в конце, по-видимому, испорченный или неточно прочтенный Цейсбергом, в этой части плохо поддается переводу. В подлинном, напечатанном у Цейсберга, виде он выглядит так: «Licet enim consistimus ex duabus, unum tamen sumus et animus non aliud est quam nos sed pars nostri, nec videri potest per se quicquam agere, quam diu velut membrum nostrum perseuerat, sicuti nec virtus nes sapiencia agunt per se sed in homine et cum homine. Eamque ad rem omnes motus atque agitaciones tarn vigilan- cium, quam dormiencium non animo aut corpori seorsum dando sed animali presertim (quia) cum (?) somnia videamus illis moueri et bruta que tamen carent racione» (Fhilippi Callimachi Experientis praefatio in somniarum Leonis Tusci phylosophi ad illustrum Laurenttium Petri Francisci de Medicis… В кн.: H. R. v. Zeissberg. Kleinere Gescnichtsquellen…, стр. 82). ↑
60. См. статьи: G. Тоffanin. 1) Orientamenti bibliografici sull’umanesimo; 2) La religione degli umanisti e l’idea di Roma, — первоначально опубликованные в журнале «Rinascita», а затем перепечатанные в сборнике статей автора — «La religione degli umanisti» (Bologna, 1950, стр. 161 —170 и 1—19). См. также очень характерную обнаженностью своей концепции полупопулярную лекцию-статью Е. Р. Lamanna. Umanesimo в сборнике «Il Quattrocento. Libera cattedra di storia della civilta fiorentina» (Firenze, 1954). ↑